Война на два фронта

Фагот вышел, промокнув волосы полотенцем. На нем были только мягкие спортивные штаны, низко сидящие на бедрах. Капли воды застыли на рельефе слабо, но проступающего пресса, на шрамах, которые брюнет уже успел изучить и принять как часть его географии. Воланд не просто ждал. Он перестроил гнездо, создав в его центре идеальную ложбину для двоих. Сам он уже сидел там, поджав ноги, и его взгляд, тяжелый и пристальный, проводил Фагота от двери до дивана. В его синих глазах не осталось и следа от прежней язвительности — только глубокая, ненасытная потребность. Фагот молча лег рядом, и в ту же секунду Воланд прильнул к нему. Не просто прижался, а вжался всем телом, как будто хотел проступить сквозь кожу. Он зарылся лицом в его шею, в то место, где пульс был самым громким, и сделал глубокий, шумный, почти животный вдох, наполняя легкие чистым, знакомым, своим запахом. — Вот, — выдохнул он, и его голос прозвучал приглушенно, прямо у его кожи. Губы шевельнулись, касаясь ее. — Теперь ты пахнешь... Персиками. Фагот обнял его, его большая ладонь бережно легла на округлившийся живот Воланда. — Как они? — Тихо спросил он, касаясь лбом его виска. — Не буянили сегодня? Воланд фыркнул, но это был довольный, усталый звук. — Буянили, — его голос вибрировал от близости к фаготовой коже. — Гоняли меня каждые полчаса в туалет, пока их отец... — Он прикусил ключицу альфы, совсем слегка, скорее прикоснулся зубами, — ...пропадал на работе до ночи. Фагот тихо засмеялся, и смех его прошелся низкой вибрацией по груди, которую омега чувствовал всем телом. — Я не пропадаю. Я работаю. Чтобы у нас с тобой... и с ними... — Его пальцы легонько провели по животу, — ...все было. — Обрюхатил меня, — с комичным пафосом заявил Воланд, откидываясь назад, чтобы посмотреть ему в глаза. Его собственные глаза сверкали озорством. — Лишил карьеры, запер в квартире... классическая история. Теперь я твоя домохозяйка. Жду хозяина с работы, чтобы пожаловаться на сквозняк и больную спину. Фагот перевернулся на бок, оперся на локоть. Его огромная тень накрыла омегу. Его взгляд, серый и обычно такой строгий, сейчас был до неприличия нежным, полным такого обожания, что у Воланда на мгновение перехватило дыхание. — Ты, — прошептал Фагот, его палец медленно провел по скуле брюнета, потом выше по линии тонкой брови, — мой личный, самый дерзкий начальник. Которого я сам нанял, и который теперь за малейшее опоздание грозит устроить мне выговор. Воланд почувствовал, как горят его щеки. Он попытался нахмуриться. — И правильно делаю. И не смей так на меня смотреть. Но Фагот не слушал. Он уже наклонялся. Его губы коснулись закушенных губ брюнета. Украдкой. Почти незаметно. Больше коснувшись их своим дыханием еже ли губами. Брюнет почувствовал, как по спине прошлась волна приятных мурашек, которые на мгновение перекрыли тянущие и ноющие спазмы в пояснице. Воланд, бегло облизнувшись и широко проведя ладонью по обнаженной груди альфы, на которой высыхали редкие капельки воды, что стекли с пшеничных волос, вниз к его торсу. Фагот мягко ему улыбнулся, чувствуя, как по телу пробегают толпы мурашек от подзабытой ласки. Омега робко прильнул к нему телом и врезался в его обветренные губы неловким поцелуем, второй рукой вплетаясь пальцами во влажные волосы долговязого, притягивая этим ближе к себе. Воланд не сразу, но все же скользнул языком по нижней губе альфы, осторожно выпршивая продолжения, словно боясь получить отказ после всего произошедшего. Фагот сначала напрягся, не ожидавший не то, что просьбы продолжить поцелуй, а вообще ответа на него. Он мягко пристроил ладонь на затылке брюнета, удерживая у себя, углубил поцелуй, юрко скользнув в чужой рот, и сплелся с робким языком в медленном танце, смешивая вкус чая, который пил Воланд и освежающий мятный вкус ополаскивателя для рта, смешанные с чем-то третьим, чем-то общим, родным. Омега шумно выдохнул через нос, обжигая щеку блондина и с тихим звуком прижался к нему крепче, с головой уходя в неспешный, исследующий поцелуй. Они дышали в унисон, их тела слились в одном ритме, осторожно, чувственно исследуя тела друг друга руками как в первый раз. Фагот аккуратно скользил руками по телу брюнета, путая нежные волосы, щекоча кожу ласковыми поглаживаниями и сбитым дыханием, а Воланд несмело повторял за ним, с каждым движением становясь все смелее. Он оторвался от него с громким причмокиванием, чтобы глотнуть воздуха, но следом, с внезапным осознанием, замер, чувствуя внизу живота давно забытую томную тяжесть. Брюнет, в изумлении распахнув глаза и с легким недоумением и неверием уставился вниз туда, где колено Фагота четко и плотно вписывалось меж его ног. — Черт... У меня встал... что ли... — Выдохнул омега с искренним, почти детским недоуменимем. Он произнес это так тихо и с таким чистым, лишенным всякой бравады удивлением, что Фагот не сдержал сдавленного, счастливого смешка. Он снова прикоснулся к его губам, коротко и нежно. — Да, — прошептал он, его голос дрожал от смеха и переполнявших его чувств. — Кажется, да. Это... хороший знак. Воланд смотрел на него, и по его лицу разливалась медленная, смущенная улыбка. Он не чувствовал страха или отвращения. Только странное, забытое тепло, разливающееся по низу живота, и дикий, нелепый восторг от того, что его тело, которое он так долго ненавидел и считал предавшим его, снова откликается на желанного человека. На его альфу. Он на мгновение задумался, его брови сдвинулись. Это был не испуг, а глубокая, сосредоточенная мысль. Его взгляд снова нашел серые глаза. — А... — Он начал и запнулся, подбирая слова, чтобы они звучали не пошло, не грубо. — А... заниматься любовью... на таком сроке... можно? Он сделал акцент на слове «любовью», вложив в него весь возможный смысл — нежность, близость, доверие, соединение душ, а не просто механическое удовлетворение плоти. Это был вопрос не к доктору, а к своему партнеру. Можно ли нам, со всем нашим багажом, с нашими шрамами и двумя растущими внутри жизнями, снова быть настолько близкими? Фагот замер. Он понял весь глубинный смысл этого вопроса. Его серые глаза стали мягкими, как дымка. — Можно, — ответил он тихо, но без тени сомнения. Его пальцы нежно переплелись с пальцами Воланда. — Если... Если осторожно. Если... ты хочешь. И если ты скажешь «стоп» — все прекратится в ту же секунду. Ответ Фагота был не медицинской справкой, а клятвой. Обещанием, что их интимность теперь будет строиться только на взаимном согласии и абсолютном доверии. Воланд кивнул, и в его глазах читалось облегчение. Не потому, что он горел желанием прямо сейчас, а потому, что дверь, которую он считал наглухо заколоченной, оказалась просто прикрыта. И его альфа стоял рядом с этой дверью, не собираясь ее вышибать, а готовый терпеливо ждать, когда он сам решится ее приоткрыть. Он прикрыл глаза, делая вид, что обдумывает этот «медицинский» совет. Затем приоткрыл одно веко и уставился на Фагота с комичным подозрением. — Ага... Смотрите на него, — начал он ворчать, его губы подрагивали от сдерживаемой улыбки. — Как говорить мне, что я беременный, это он у Рафа спрашивает и молчит в тряпочку, боясь потревожить мою хрупкую психику... А как трахаться, — он нарочито грубо выделил слово, щипля Фагота за бок, — так сразу «можно»! Энергично так, с местным врачом консультировался, что ли? «Доктор, скажите, а половой акт на третьем месяце...» — Он передразнил его низкий голос. Фагот фыркнул, его грудь затряслась от смеха. Он позволил себе укусить Воланда за мочку уха в отместку за щипок. — Я тебе уже сказал, «если осторожно», — парировал он, его голос был густым от смеха и нежности. — А насчет «хрупкой психики»... Она у тебя, как у танка. Просто у того танка сломался гусеничный трак, и его пришлось долго и бережно чинить. — Сам ты танк, — проворчал Воланд, но его руки обвили шею Фагота, а его бедра, будто невзначай, прижались к его руке. — Все вы альфы одинаковые... Думаете одним местом. — А ты, выходит, нет? — Блондин приподнял бровь, его пальцы легонько вырисовывали круги на внутренней стороне его бедра, чувствуя, как мышцы под кожей снова напрягаются от предвкушения. — А-то кто это тут только что с таким удивлением констатировал... — Заткнись, — беззлобно огрызнулся Воланд, зарываясь лицом в его шею, чтобы скрыть зардевшееся лицо. Но он не отстранился. Наоборот, его дыхание стало чуть глубже. Именно в этот момент, сквозь смех и это возбужденно-юморное бурчание, он почувствовал это. — Что такое? — Пробормотал Фагот куда-то на ухо брюнета — Твои дети мне на мочевой давят. — Выпутываясь из рук альфы, выдохнул омега, с комичным страданием поднимаясь на ноги. Фагот, оставшись лежать, не мог сдержать широкой, дурашливой улыбки. Он смотрел, как Воланд, ворча что-то неразборчивое про «непоседливых паразитов» и «отцов-предателей», неуклюже, стараясь не показывать внезапную твердость в штанах, заковылял в сторону туалета. Дверь закрылась, и Фагот остался один в тишине, нарушаемой лишь шумом на улице. Улыбка медленно спала с его лица, сменившись оглушительной тишиной, внутри которой зазвучали его собственные мысли. У него встал. Эта мысль прозвучала в голове с силой разорвавшейся бомбы. Не потому, что это было шокирующе и невероятно, а потому, что это было... После всех этих месяцев, когда его прикосновения вызывали лишь дрожь и оцепенение, тело Воланда отозвалось на него желанием. Не страхом, не долгом, а чистым, физиологическим откликом. Это был самый честный и долгожданный реферат его выздоровления. Фагот провел рукой по лицу, сметая усталость, и почувствовал, как его собственное тело отвечает на эту мысль. Да, он тоже возбужден. До боли, до головокружения. Но это возбуждение было приглушено, подавлено чем-то гораздо более мощным — благоговейным страхом. Он там один. В туалете. И он... возбужден. Из-за меня. Эта картина казалась ему одновременно самой эротичной и самой пугающей за последние месяцы, он боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть хрупкое равновесие этого вечера. Боялся, что когда Воланд вернется, в его глазах снова будет стена, а не тот огонек озорства и удивления. Он слышал, как в туалете спускается вода. Его сердце заколотилось чаще. Сейчас все решится. В туалете Воланд, прислонившись лбом к прохладной двери, пытался привести в порядок и дыхание, и мысли. Его собственное «ворчание» еще звенело в ушах: «Все вы альфы одинаковые... Думаете одним местом». И он поймал себя на том, что эти слова вызвали у него не раздражение, а странную, теплую волну ностальгии. Это был его старый, защитный механизм. Колючки, которые он выставлял против всего мира. И тот факт, что они снова начали прорастать, что он снова может язвить и огрызаться без настоящей злобы, был для него таким же исцелением, как и та самая эрекция. Он посмотрел на свое отражение в зеркале. Щеки горят, губы припухли и покраснели от поцелуев, в глазах — не страх, а смущенное возбуждение. И он понимал. Понимал всю двойственность своих чувств. Черт, ну конечно же он прав. Он тащит на себе всю работу, чтобы у нас была еда, крыша над головой и эта самая возможность валяться тут в гнезде и решать, будем мы сегодня заниматься любовью или нет. Он мысленно представил Фагота в участке, среди чужих запахов и стресса. И его собственное ворчание внезапно показалось ему мелочным и неблагодарным. Но в тот же миг другая, более хитрая часть его сознания шептала: А с другой стороны... пусть знает. Пусть знает, что его «начальник» еще в состоянии устроить ему выговор за опоздание. И не только словами. Это ворчание было его способом вернуть себе контроль. Не контроль жертвы, а контроль партнера, который имеет право капризничать, требовать внимания и быть неудобным. Это была его блажь. И он с наслаждением позволял себе эту блажь, потому что Фагот принимал ее. Принимал всю его — колючую, беременную, капризную и такую желанную суть. Он глубоко вздохнул и, покончив с делами, расправил плечи и вышел из туалета. Фагот лежал в том же положении, но его поза была неестественно расслабленной, будто он изо всех сил старался выглядеть непринужденно. Его взгляд, полный немого вопроса, устремился на Воланда. Брюнет медленно подошел к дивану. Он остановился перед ним, глядя сверху вниз. Его глаза были серьезными. Омега провел по волосам, пытаясь придать им хоть какую-то форму. На его лице играла смесь смущения и решимости. Ворчание не прекратилось, просто сменило тему. — Ну, что могу сказать.., — его голос снова обрел ту самую, знакомую альфе, начальственную нотку. — Твое предложение... насчет «любви»... я рассмотрю. Уголки губ Фагота дрогнули. Он понял игру. — Рассмотришь? — С притворной обидой переспросил он. — А долго мне ждать вердикта, господин начальник? — Это зависит, — Воланд скрестил руки на груди, что с его округлившимся животиком, что слегка проглядывал в широкой футболке смотрелось одновременно комично и невероятно мило. — От твоего дальнейшего поведения и наличия... смягчающих обстоятельств. — Например? — Фагот приподнялся на локте, его интерес был совершенно искренним. Воланд наклонился к нему, и его губы почти коснулись уха альфы. — И зачем ты этот дурацкое мыло с арбузным запахом купил? — Он бросил это вместо ответа, на уточнение блондина. — Пахну, как дешевый леденец. Фагот, все еще лежавший в комичной позе расслабленного альфы, тихо усмехнулся и шумно втянул в себя сладкий аромат арбуза, что исходил от рук брюнета. Тот щелкнул его по носу и... протянул руку. — Ладно, хватит валяться. Пойдем, я тебя покормлю, папшка. А-то с работы приполз, а в желудке, небось, еще с утра ничего не было. Это было сказано таким привычным, почти брюзжащим тоном, что у Фагота на мгновение перехватило дыхание. Это был не упрек, а ритуал. Ритуал заботы, который Воланд перенимал на себя. Он взял протянутую руку, и его пальцы сомкнулись вокруг прохладных пальцев омеги с такой благодарностью, что тому стало не по себе. — Ты мой спаситель, — без тени иронии выдохнул Фагот, позволяя ему поднять себя с дивана. На кухне Воланд с деловым видом направился к холодильнику, а Фагот, словно огромный прилипчивый щенок, последовал за ним и, не говоря ни слова, прижался к его спине. Его руки обвили Воланда, ладони легли на его живот, а подбородок устроился на его плече. Он тяжело вздохнул, вдыхая смесь арбузного мыла и своего родного запаха, который уже начинал перебивать его. — Устал? — Тихо спросил Воланд, доставая сковороду с приготовленной сегодня пастой. — Нет. Просто... так лучше, — блондин прошептал ему прямо в ухо, и его губы легонько коснулись мочки. Воланд почувствовал, как по его спине пробежали знакомые мурашки. Он поставил сковороду на плиту, щелкнул конфоркой и принялся ждать, пытаясь сохранить деловой настрой. Но все его внимание было приковано к спине, к которой был прижат Фагот. И к тому твердому, недвусмысленному давлению в районе его поясницы, которое было невозможно игнорировать. Омега замер на секунду с вилкой в руке. Потом медленно повернул голову, чтобы посмотреть на Фагота через плечо. Его голубые глаза сузились с преувеличенным подозрением. — И долго ты собираешься так... утюжить мне спину? — Спросил он, и в его голосе снова зазвучали те самые, знакомые до боли, язвительные нотки. Фагот фыркнул от смеха, и его смех снова прошелся вибрацией по их соединенным телам. Он не отстранился. Наоборот, он чуть сильнее, почти демонстративно, прижался к нему. — Извини, — он притворно виновато прошептал ему в шею. — Не управляется. Самовольничает. Услышал, что «начальник» будет его кормить, и обрадовался. Воланд отвернулся к плите, чтобы скрыть нарастающую улыбку. В его груди что-то ёкнуло — приятное, теплое и капельку властное. Он снова почувствовал свою силу. Силу не жертвы, а человека, который может довести своего могучего альфу до такого состояния одним лишь присутствием и парой слов. — Ну, смотри у меня, — он бросил это через плечо, стараясь, чтобы голос звучал строго, но предательская дрожь в кончиках пальцев выдавала его. — Будешь себя плохо вести — останешься без ужина. И без... всего прочего. Он сделал акцент на «всего прочего», и эти слова повисли в воздухе, наполненные таким сладким, таким долгожданным обещанием, что у Фагота потемнело в глазах. Он знал, что сегодня ничего у них не будет. Воланд устал, им нужно поесть, обоим нужно переварить этот новый виток их близости. Но это ожидание, эта игра, это немое «может быть, когда-нибудь» было в тысячу раз слаще любой сиюминутной разрядки. — Буду шелковым, — покорно пообещал Фагот, зарываясь лицом в его шею. — Обещаю. Воланд хмыкнул, снимая сковороду с огня. Он чувствовал это твердое, настойчивое давление в спине и понимал, что его альфа не врет. Он и правда был готов быть шелковым. Ради него. Ради этого будущего «всего прочего». И от этой мысли по телу Воланда разливалось странное, давно забытое чувство — уверенность в своей власти и безграничная, тихая нежность к этому большому, сильному и такому нуждающемуся в его ласке мужчине.