Война на два фронта

Воздух на набережной был морозным, колким и невероятно свежим, пахло ледяной речной водой, хвоей с ближайших аллей и чистым, нетронутым снегом. Будний день разметал людей по офисам и школам, и они были почти одни в этом сверкающем, застывшем мире. Фагот шел неспешно, но уверенно. Его рука крепко обнимала Воланда чуть ниже таклии, придерживая его, перенимая его вес на себя. Каждый его шаг был подстраховкой, опорой, позволяя омеге расслабиться и не бороться с гравитацией, отзывавшейся ноющей болью в спине. Воланд уткнулся носом в высокий воротник пальто — фаготова, теплого и просторного, на два размера больше, чтобы скрыть его изменившуюся фигуру и потому что собственное не налазило, а новое он не хотел носить из принципа. Из-под большой шерстяной шапки выбивались темные пряди, а его щеки, подернутые румянцем от мороза, казались еще круглее. Его взгляд, однако, беспокойно скользил по редким прохожим. Он не боялся уже. Нет. Но внутри него копилось другое. Каждый вдох приносил ему предательское напоминание. Его собственная кожа, его шея... от нее все еще тянулся тот самый, чужой, выцветший, но невыносимый запах. Запах боли и унижения. Метка затянулась, шрам побледнел, но память о ней жила в каждом нервном окончании. Надо бы в лоб спросить, — крутилось у него в голове, в такт их неторопливым шагам. — Сколько можно таскать эту вонь? Сколько можно ждать, пока он сам догадается? Вздохнул бы спокойнее... с его меткой. Надо. Надо сегодня. — Холодно? — Фагот наклонился к нему, его дыхание превратилось в белое облачко, которое смешалось с воздухом, вырывавшимся из-под шарфа Воланда. — Нет, — коротко бросил Воланд, отводя взгляд к заснеженным ветвям ив. Фагот не отстранился. Вместо этого он притянул его еще ближе и губами, теплыми и чуть шершавыми от ветра, прикоснулся к его скуловой костяшке, прямо у края шапки. Поцелуй был легким, почти невесомым, но от него по коже Воланда пробежали знакомые мурашки. — Знаешь, в этой шапке и с такими щечками ты похож на сердитого медвежонка, который только что вылез из берлоги, — тихо, так, чтобы слышал только он, прошептал Фагот. Его голос был низким, ласковым, в нем плескалась нежность, от которой еще месяц назад Воланд бы скривился и фыркнул, заплевавшись от такой слюнявой инфантильности. Но сейчас... сейчас это прозвучало странно. Не как обращение к ребенку, а как... признание. Как что-то сокровенное, что имеет право существовать только между ними. Воланд не ответил, не оттолкнул его. Он лишь глубже уткнулся лицом в воротник, скрывая странное тепло, разлившееся по груди, и позволил губам самим собой сложиться в почти неуловимую улыбку. Они зашли в небольшой, но уютный магазин, где пахло свежим хлебом, копченостями и сладкой выпечкой. Тепло обожгло лицо. — Хочу чего-то, — мрачно заявил Воланд, останавливаясь посреди ряда с сырами и оглядывая полки с видом полководца перед решающей битвой. — Конкретнее? — Спросил Фагот, готовый штурмовать любые гастрономические высоты. Он не отпускал его, стоя сзади и обнимая обеими руками, его подбородок лежал на макушке Воланда. — Не знаю. Но хочу. Ты должен догадаться, — Воланд скрестил руки на груди поверх пальто, вызывающе глядя на него поверх плеча. Его капризы были его оружием и одновременно криком о внимании, проверкой: «Угадаешь? Поймешь?» Фагот вздохнул, но не с раздражением, а с той самой легкой, глупой улыбкой, что появлялась у него всякий раз, когда омега проявлял характер. Он не отпуская его, протянул руку и взял с полки кусочек дорогого выдержанного сыра с благородной плесенью, но вновь посмотрев, как Воланд отплевывается от него, поменял его на обычный, вкусный, потом банку хрустящих маринованных огурцов, потом какую-то ореховую пасту. Каждый раз он смотрел на Воланда, пытаясь уловить реакцию в его глазах. — Вот, — он сложил все это в маленькую корзинку, которую держал в другой руке. — Будешь крутить носом — пойдем искать дальше. До самого вечера. Воланд фыркнул, но молча поплелся за ним к кассе, его рука сама нашла и легла на рукав Фагота. Кажется, это было именно то. Не сыр или огурцы, а это — его уверенность, его готовность играть в его игры, эта тихая, нерушимая опора. И глядя на его широкую спину, наклонявшуюся к кассе, Воланд снова подумал: Надо. Сегодня же.