Война на два фронта

Тишина в спальне была густой и бархатной, нарушаемой лишь ровным, глубоким дыханием Фагота. Он лежал на спине, уже отплывающий в царство сновидений, его тяжелая рука покоилась на животе Воланда, как якорь. Но сам Воланд не спал. Тихое желание, тлевшее в нем весь день, разгоралось с каждой минутой, превращаясь в настойчивую, горячую пульсацию. Оно согревало его изнутри, заставляя кровь бежать быстрее. Он приподнялся на локте, долго всматриваясь в смутные очертания лица альфы в полумраке. Затем, медленно, словно совершая священный ритуал, склонился и прикоснулся губами к его плечу. Просто приложился, чувствуя под губами теплую, гладкую кожу и твердый рельеф мышц. Тихий, почти неслышный звук повис в тишине. Потом его губы нашли впадину ключицы, задержались там, скользнули выше, ощущая под собой ровный стук сердца. Он двигался выше, к основанию шеи, к углу челюсти, и, наконец, к губам. Этот поцелуй был уже не робким прикосновением, а влажным, нежным, но полным невысказанной просьбы. Фагот заворчал что-то невнятное, еще во сне, и его руки инстинктивно обвили Воланда, прижимая к себе. Омега воспользовался этим, вжимаясь всем телом, вкладывая в этот жест всю свою тоску и желание. Его руки скользнули под майку Фагота, ладони уперлись в горячую кожу его спины, чувствуя под пальцами каждую напряженную мышцу, каждый шрам. Он терся о него, как котенок, его прерывистое дыхание обжигало шею альфы. Фагот наконец полностью проснулся, его сознание прояснилось, когда он почувствовал, как все тело омеги под ним трепещет не от страха, а от нетерпения. Он приподнялся, опершись на руки, заслоняя его собой, и заглянул ему в глаза. В полумраке они горели серьезным, выстраданным огнем. — Воль... Ты уверен? — Его голос был низким и хриплым от сна и внезапно нахлынувшей осторожности. Ладонь легла на щеку Воланда, большой палец провел по его скуле. — Ты точно хочешь этого? Омега в ответ лишь обвил его шею руками и притянул к себе для нового, долгого, глубокого поцелуя, в котором не было ни капли сомнения, только жажда. — Хочу тебя, — выдохнул он прямо в его губы. — Всего. — Я боюсь.., — прошептал Фагот, отрываясь от его губ и касаясь лбом его лба. — Боюсь, что это... напомнит тебе. — С тобой — не напомнит, — отрезал Воланд, и его пальцы впились в волосы альфы, притягивая его ближе к себе и шумно втягивая в себя его аромат. Фагот кивнул, его глаза наполнились такой нежностью, что у брюнета перехватило дыхание. Он мягко прильнул обратно к влажными губам сладостным поцелуем, перебираясь и удобнее пристраиваясь в ногах Воланда. Тот довольно шумно выдохнул, разорвав этим поцелуй, когда блондин полностью вжался в него. — Ну не томи... Мы ж не на первом... свидании... — Невнятно пробормотал Воланд, вновь впутываясь пальцами в светлые волосы долговязого, который широко скользнул руками по его телу, оглаживая бока, задирая футболку, обнажая нежную кожу живота. Фагот открывал его заново, как драгоценный свиток: его губы скользили по шее, груди, животу, лаская каждую выпуклость, каждое изменение. Он словно поклонялся ему всем своим существом. Одежда, шурша, спадала на пол, каждый освободившийся участок кожи непременно зализывался и зацеловывался, преследуемый шумным дыханием и извиванием тела под сильными руками. Когда Воланд остался полностью обнаженным, Фагот замер на мгновение, окидывая его взглядом с ног до головы. Его взгляд был пьющим, благоговейным. Он скользнул им, следуя кончиками пальцев по его траектории, с кончиков его пальцев ног, икрам, коленками, к бедрам, мягко сжимая их, оставляя белые следы, которые моментально превращались в чуть красноватые полосы. Омега кусал губы и нетерпеливо поддавался телом под эти прикосновения, выпрашивая, призывая. Альфа пошел дальше, огладил округлившийся твёрдый живот, зацеловал каждый его миллиметр, скользнул ниже к лобку, пальцами оплел сочившийся смазкой член брюнета, жарко скользнул по влажной солоноватой головке поцелуем, чем заставил Воланда вздрогнуть, невольно податься бедрами к нему, заставив скользнуть член немного глубже в обжигающий рот, и сжато, прерывисто простонать. — О-ох, черт... Фа-аг... — Выдохнул омега, когда блондин юрко вобрал его в себя до основания. — Н-не так... Воланд за волосы притянул к себе альфу и врезался в него жарким, глубоким поцелуем, крепко оплетая его руками и ногами — Ты прекрасен, мой чертенок. — Прошептал блондин, и его голос дрогнул. Он снова наклонился, и его губы, язык и легкие укусы принялись исследовать каждую часть этого нового тела. Он причмокивал, целуя внутреннюю сторону бедер, заставляя Воланда выгибаться и стонать. Он водил кончиком носа по его боку, вдыхая его сладкий, насыщенный запах, ставший теперь еще острее от возбуждения. Его пальцы скользили по коже, оставляя мурашки, шелестели по легкому пушку на руках и ногах. Воланд лежал, раскинувшись, отдаваясь. Его собственные руки не могли удержаться на месте — они впивались в волосы Фагота, скользили по его мощным плечам, сдирали с него футболку, жаждали ощутить кожу к коже. Когда они оба наконец-то остались полностью обнаженными, Альфа достал смазку. Щелкнула крышка, зашуршала упаковка. Он согрел прозрачную жидкость в ладонях, и его пальцы, скользкие и нежные, нашли вход. Воланд закинул голову и глухо застонал, когда первый палец вошел в него. Это не было больно — лишь непривычное, забытое, растягивающее чувство. Фагот двигал пальцем медленно, внимательно следя за его лицом, за тем, как смыкаются его ресницы, как раздуваются ноздри, как закатываются глаза и закусываются губы. Потом добавил второй. Приглушенные, влажные звуки наполнили комнату. Фагот наклонялся, целуя его в этот момент — в губы, в веки, в лоб, шепча бессвязные слова обожания. Когда он почувствовал, что омега готов, он замер над ним, уперевшись коленями в матрас. Его твердый, тяжелый член прижался ко входу, и оба одновременно выдохнули. Фагот смотрел ему прямо в глаза, и его охватило странное, почти мистическое чувство. Он не просто хотел его, он чувствовал ответственность. Каждый его вдох был наполнен сладким, пряным ароматом Воланда, смешанным с запахом их общего возбуждения — и этот запах сводил его с ума, заставляя кровь гулять огнем по венам. — Я буду нежен, — пообещал он, его голос был напряжен до хрипоты от борьбы с инстинктом просто взять и поглотить. И он начал. Осторожно, миллиметр за миллиметром, входить в него. Его накрыло сразу же, изображение поплыло перед глазами от этого жара и тесноты внутри, что на него нахлынули, стоило головке скользнуть внутрь. Он пропустил слабый стон, что смеашлся с тихим шипением омеги, от легкой боли, которая тут же сменилась на растягивающее, обжигающее заполнение, которое вытесняло из него весь воздух и все мысли. Он видел над собой лицо Фагота — сосредоточенное, прекрасное в своем напряжении, с каплями пота на висках. Альфа медленно входил в него, возвращался. Каждый сантиметр, который принимал в себя Воланд, был для Фагота взрывом ощущений. Он был невероятно тесен, обжигающе горяч изнутри, и эта тугая, влажная плоть обхватывала его с такой силой, будто не желала отпускать. Казалось, каждая клеточка омеги узнавала его, впитывала, тянула вглубь. Это было слияние, которого он боялся и о котором мечтал все эти месяцы. Он чувствовал, как по его спине бегут мурашки, а в животе сжимается горячий узел наслаждения, готовый развязаться в любой момент. Ему приходилось сдерживаться из последних сил, сосредотачиваясь на лице Воланда, на его глазах, чтобы не потерять контроль сразу же. Он вошел до конца и замер, давая Воланду привыкнуть, и в эту секунду абсолютной близости его накрыло волной такого нежности, что перехватило дыхание. Он наклонился и поймал его губы в еще одном поцелуе, пытаясь передать этим все, что не мог выразить словами. Потом начал двигаться. Медленно. Глубоко. Каждое движение тактно, с приглушенным шлепком кожи о кожу. Их тела стали единым механизмом. Бедра Фагота плавно покачивались, его руки держали Воланда за талию, приподнимая его немного навстречу каждому толчку. Брюнет обнимал его ногами за спину, его пятки упирались в ягодицы альфы, помогая ритму. Он не сводил с него глаз, и каждый новый вздох, каждый стон Фагота отзывался в нем ответной волной наслаждения, что проносилась по телу блаженной негой. Они целовались, их поцелуи были такими же влажными и неторопливыми, как и остальные движения. — Ты такой горячий... Мх... Чудо мое... Как в тебе хорошо... — Шелестел долговязый, скользя влажными губами по лицу Воланда, совершенно не замечая, того, как тот краснеет от этих его речей. С тихим рыком, словно устав сдерживаться, Фагот толкнулся немного резче, глубже, вырвав из брюнета рваный стон, что не удержался за зубами. Фагот чувствовал, что каждое его движение было испытанием и наградой. Ему голову кружило то, как упругая плоть Воланда сжимается вокруг него с каждым толчком, отзываясь на его ритм, и это доводило его до исступления. Его собственное тело было одним сплошным напряженным нервом. Он чувствовал каждый внутренний спазм, каждую пульсацию омеги, и это было самым интимным, что он когда-либо испытывал. Он смотрел на него, гулял пьяным взглядом по телу, тонул в голубых глазах, зрачок которых почти заполонил всю радужку, цеплялся за искусанные и зацелованные припухшие губы, что уже не сдерживали стонов, на гордую линию челюсти слегка откинутой головы, на подрагивающий кадых, на выразительность ключиц, живот... Живот, где росли их дети, и это зрелище наполняло его таким благоговейным трепетом и гордостью, что сердце готово было разорваться. Он был не просто внутри него. Он был внутри их общего мира, их будущего. Эйфория нарастала, волна за волной, смывая последние остатки мыслей, страхов, самого сознания. Мир для Воланда сузился до белого шума в ушах, до спазмирующего наслаждения, сжимавшего низ живота, и до лица Фагота над ним — прекрасного в своем напряжении, с затуманенными от страсти глазами. Он уже не мог сдерживать стоны, они рвались наружу громкими, разбитыми криками, и он сам не узнавал свой голос — такой беззащитный и требовательный. Фагот чувствовал, как тело Воланда начинает бешено пульсировать вокруг его члена, сжимаясь в преддверии оргазма. Брюнет чувствовал, что его тело больше не принадлежало ему. Оно было инструментом, струной, которую дергали могучие, неспешные толчки альфы, и он вибрировал, издавая звуки наслаждения. Он чувствовал, как сжимается изнутри, как все его существо концентрируется в одной точке, готовое взорваться. Он уже был на краю, его пальцы впились в плечи Фагота, и он, закатив глаза, готов был рухнуть в эту бездну. И в этот самый миг, альфа, когда его собственное тело уже било в набат, требуя разрядки, когда сознание затуманилось от наслаждения, им овладел древний, неотменимый инстинкт. Он не думал. Он чувствовал. Он видел перекошенное в экстазе лицо омеги, слышал его прерывистые, вопящие стоны, и его потянуло к его шее с силой, против которой не было сопротивления. С низким, животным рыком, идущим из самой груди, он впился зубами в его шею, в самое основание старого шрама. Острая, жгучая, живая боль впилась в шею. Она была такой внезапной и конкретной, что на долю секунды пронзила пелену экстаза, как молния в туманной долине. Но не успел он даже испугаться, как эта боль переплавилась. Она не ушла. Она растворилась в накатывающем оргазме, стала его ядром, его самой сутью. Казалось, сама вселенная сжалась в этой точке — в точке, где клыки Фагота вошли в его плоть. Это была не просто боль от укуса. Это было клеймо реальности, физическое доказательство того, что все происходящее — не сон. Что этот альфа, этот долговязый идиот, который сейчас двигается внутри него, заполняя его собой до самых глубин, — его. Навсегда. Его собственный крик, сорвавшийся с губ, был диким, раздирающим. В нем смешались агония наслаждения, шок от укуса и сокрушительное, вселенское облегчение. Его тело выгнулось в мощной, почти болезненной судороге, и он почувствовал, как из него вырывается все: страх, горечь, память о чужом прикосновении. Все сгорало в очищающем огне этого двойного, болезненно-сладкого финала. Острая, яркая боль, которую он почувствовал через свою связь с Воландом, на секунду пронзила и его, смешавшись с его собственным наслаждением. И в этот миг он почувствовал, как тело омеги взрывается мощными, сокрушительными конвульсиями вокруг него. Этот спазм, эта абсолютная, тотальная отдача стали для Фагота последней каплей. С глухим, сдавленным стоном, в котором было все — и боль, и облегчение, и любовь, и безумие, — он излился глубоко внутрь него, горячими, пульсирующими толчками, заполняя его до краев. Ему казалось, что он отдает ему не просто семя, а всю свою душу, всю свою жизнь. Воланд, ощущая, как глубоко внутри него пульсирует это обжигающее тепло Фагота, закрепляя их связь, запечатывая ее с обеих сторон, тускло, будто сквозь призму почувстовал, как тело начало медленно отпускать, спазмы стали слабеть, а дыхание вернулось к нему прерывистыми, хриплыми всхлипами, до его сознания дошло, что боль на шее не утихла. Она горела, наливаясь жаром, будто на рану вылили раскаленный металл. Но это была хорошая боль. Боль-освобождение. Боль-обещание. Фагот осторожно разжал челюсти и отстранился, смотря на свежую, идеальную метку, появившуюся на месте старого кошмара. Воланд лежал, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по его вискам стекают слезы, которых он даже не осознавал. Его пальцы, все еще дрожащие, сами потянулись к шее. Он коснулся влажной, горячей кожи, почувствовал подушечками четкий рельеф зубов и липкую влагу крови. Его кровь. На его коже. И метка... Его метка. Он не видел ее, но чувствовал всю ее мощь, ее неоспоримое присутствие. Чужое, бледное клеймо в этот миг не просто поблекло — оно исчезло. Его стерли. Выжгли. Его больше не существовало. Он медленно перевел взгляд на Фагота, на его темные, полные трепета и вопроса глаза. И его собственная улыбка, слабая, но безоблачная, поползла по его губам. — Твоя.., — прошептал он, и это было не согласие, а констатация факта. Признание реальности, которая, наконец, сошлась в одну, правильную точку. — Моя, — выдохнул блондин, и в этом слове не было собственничества, а только облегчение, бесконечная нежность и клятва, выжженная на самой крови. И тогда он снова наклонился. Горячий, влажный язык плашмя лег на рану, сначала просто прикрыв ее, как живой повязкой. Послышался тихий, влажный звук, когда он провел им по всей поверхности укуса, собирая выступившие капли крови. Это не было похоже ни на что из прежних ласк. Это был акт очищения и исцеления. Воланд вздрогнул, когда первая волна нового ощущения накрыла его. Это не было больно. Напротив. На смену жгучему огню пришла прохлада, странная и умиротворяющая. Каждое движение языка Фагота было безмерно нежным, почти молитвенным. Он зализывал рану, словно стараясь забрать себе всю боль, всю память о только что случившемся укусе, оставляя лишь саму суть — факт принадлежности. Он делал это медленно, тщательно, не пропуская ни миллиметра. Его дыхание было горячим на мокрой коже, а низкие, утробные покатые звуки, которые он издавал, были полны такого глубокого удовлетворения и покоя, что от них по спине Воланда бежали мурашки. В этом был древний, животный ритуал: не просто пометить, но и позаботиться о своей добыче, о своей собственности, о своей любви. Воланд закрыл глаза, полностью отдаваясь этому странному, интимному действу. Его собственное тело, еще несколько минут назад бившееся в судорогах экстаза, теперь обмякло, наполняясь тяжелым, блаженным спокойствием. Он чувствовал, как напряжение окончательно покидает его мышцы, как разум заволакивает мягкий туман умиротворения. В этом была какая-то первобытная, абсолютная правильность. Боль уходила, а на ее месте оставался только знак. Его знак. И забота его альфы. Когда Фагот наконец оторвался, кожа на шее Воланда лишь слабо пульсировала приятным теплом. Он снова прикоснулся к ней пальцами, чувствуя под ними уже не кровь, а лишь влажную, гладкую кожу и четкий рельеф новой метки. Он посмотрел на Фагота, и его улыбка стала еще шире, еще беззаботнее. — Теперь я твой, — прошептал он, и в этом не было никакой горечи, только счастье и огромное облегчение. — Окончательно...