Война на два фронта

Прошла неделя. Неделя странного, непривычного спокойствия, что разливалась по жилам вместо привычной тревоги. Воланд ловил себя на том, что его пальцы сами тянутся к шее, чтобы прикоснуться к свежей, заживающей метке. Она еще побаливала, но эта боль была приятной, напоминающей — целебной, как шрам после удачно проведенной битвы. И что самое удивительное — его внутренняя стая притихла. Двое оболтусов, до этого не дававшие ему проходу постоянным давлением на мочевой и в принципе странными ощущениями, будто прислушались к новому, доминирующему запаху, пропитавшему все их существо. Гроза, мускус и что-то неуловимо родное. Запах их отца. Запах безопасности. Их шевеления стали менее резкими, более плавными, будто плавное покачивание на волнах, а не шторм в проливе. Именно в этот день, точнее утро, у них была назначена явка к Рафу. На плановое УЗИ. Воланд искренне хотел бы остаться дома, но Фагот бы на руках его унес, ради этих обследований. Омега не хотел так унижаться перед собой и позволить таскать себя кому-то, поэтому, гордо прижимаясь к боку блондина, чтобы скинуть с себя половину веса, вышагивал рядом. Кабинет пах стерильным холодком и антисептиком, но на этот раз Воланд вошел туда не сгорбившись и не цепляясь за Фагота, а с прямой спиной, насколько она могла быть прямой в его положении. Его взгляд был спокоен. Раф нанес густой прохладный гель, и Воланд невольно вздрогнул, чувствуя, как по коже побежали мурашки. Фагот инстинктивно сжал его пальцы, и их сплетенные руки легли на край кушетки. — Ну-ка, посмотрим на наших десантников, — пробормотал Раф, начиная двигать датчиком по животу. — У вас тут, можно сказать, перемирие заключили. Обычно на этом сроке двойня начинает вовсю боксировать за территорию, а у вас... будто двух котов валерьянкой угостили. На экране поплыли серые тени, сливающиеся в причудливые узоры. И вдруг картинка обрела форму. — Вот, — Раф замер, выделяя курсором один из силуэтов. — Смотрите. Это головка. Видите, носовой профиль? А вот ручка, пальчики... Смотри, Фаг, он палец в рот сунул. Фагот замер, не дыша. Он видел! Видел не абстрактное пятно, а крошечного человечка. Его человечка. Того самого буяна, что, как говорил Воланд, вертелся в нём, как юла. Глаза альфы потемнели, стали влажными, и он сглотнул комок в горле, не в силах оторвать взгляд. — А это второй, — Раф передвинул датчик. — Лежит спокойно, вроде, а ножкой дрыгает. Вот, видите, пятка? И в этот самый момент, когда все взгляды были прикованы к экрану, Воланд почувствовал это. Не привычный перекат. А нечто иное. Тихое, но четкое, упругое, настойчивое движение где-то глубоко внизу, сбоку, как раз в том месте, где Раф держал датчик. Словно маленькая пятка или локоть с силой упирались изнутри в его стенку. Он замер на полуслове, глаза его расширились, дыхание застряло в горле. Он даже руку Фагота инстинктивно сжал так, что у того хрустнули кости. — Воль? — Тихо, резко напрягшись, спросил Фагот. Воланд не ответил. Он просто слушал. Слушал это ощущение жизни, такой явственной и сильной. Это был не просто пинок. Это было заявление: «Смотрите, это я, я здесь» или же «Отстаньте от меня, я сплю». Раф, заметив его реакцию, ухмыльнулся. — Чувствуете? Похоже, кто-то из стаи требует внимания к своей персоне. Активные они у вас, не смотря на всю идиллию. — Он снова поводил датчиком, и комната наполнилась быстрыми, ритмичными, как топот крошечных копыт, звуками. — А вот и сердцебиение. Слушайте. Сто сорок ударов. Идеально. Фагот прислушался к этому стуку — стуку сердца своего ребенка. Его собственное сердце сжалось от переполнявшей его гордости, нежности и какого-то дикого, животного умиротворения. Он смотрел на экран, где отображались двое его детей, и на Воланда, который подарил ему это чудо, и чувствовал себя самым счастливым, сильным и самым уязвимым существом на свете одновременно. — У этого чуть поменьше, сто пятнадцать ударов. Спит наверное. — Пробормотал доктор, продолжая свой осмотр. Воланд медленно выдохнул, отпуская руку Фагота, и наконец перевел взгляд на врача. Уголок его губ дрогнул в почти улыбке. Раф в это момент вновь замер, глаза его слегка прищурились, словно к чему-то присматривались. — Смотрите. — Пробормотал врач, привлекая внимание будущих родителей. На экране тот самый «бойкий» малыш, что сосал палец, медленно, почти нерешительно, вытянул крошечную ручку с тоненькими пальчиками. Его движение было плавным, будто под водой. И он... коснулся. Кончики его пальцев легли на голову своего спящего брата или сестры, на тот самый затылок, что был виден на экране. Фагот перестал дышать. Весь мир сузился до этого серого изображения. Он видел, как его ребенок... трогает своего соседа. Это был не толчок, не пинок в борьбе за территорию. Это было нежное, исследующее прикосновение. Словно первое знакомство. В груди Фагота что-то оборвалось и распустилось горячим, болезненно-сладким цветом. Это было прекраснее всего, что он когда-либо видел. В его затуманенном взгляде отразилось сразу все: немое благоговение, щемящая нежность и ослепительная ясность. Они не просто двое. Они — братья. Они — его семья. И в тот же миг Воланд, все еще чувствовавший легкие, будто порхание бабочек, шевеления внутри, ощутил нечто новое. Не толчок, а странную, разливающуюся теплую волну спокойствия. Будто что-то в его утробе на мгновение перестало вибрировать от привычной хаотичной активности и замерло в умиротворенном, нежном ожидании. Он не видел экрана, но его тело, связанное с детьми тысячью невидимых нитей, отозвалось на этот тихий момент связи безмолвным эхом. — Ну вот, познакомились, — тихо, почти шепотом, констатировал Раф, и в его голосе впервые зазвучала не сухая констатация, а неподдельное умиление. — Пол сказать не могу. Ваши наследнички явно прошли школу конспирации. — Раф тихо, добродушно засмеялся. — Один спиной повернулся, второй сидит по-турецки, медитирует. Воланд в этот момет мягко фыркнул, словно согнал пылинку из-под носа. — Могу сказать с точностью, характером пошли в отца, упертые и буйные. — Они еще не начали особо буянить, — Раф тихо засмеялся. — Тогда характром в папу, а не в отца, Воль. — Поправил Фагот, ловя улыбку омеги. — Из нас двоих это ты упертая вредина. В кабинете на секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным гулом аппарата. Фагот все еще не мог оторвать взгляд от экрана, где теперь замерли две фигурки, словно заснувшие в одном пространстве. Его собственная рука, все еще держащая руку Воланда, непроизвольно сжалась, и он почувствовал, как по его спине пробежала мелкая дрожь — сокрушительная смесь восторга и ответственности, нахлынувшая на него всей своей тяжестью. Раф вытер датчик и поставил его на место, его взгляд скользнул по лицу альфы, застывшему в немом потрясении. — Ну что, папаша? — Спросил он, в его голосе не было привычной иронии, а лишь понимающее, почти отеческое подтрунивание. — Как ощущения? Готов к двойному десанту? Фагот медленно, очень медленно перевел на него взгляд. Его горло сжалось, и он сглотнул, пытаясь найти хоть какие-то слова в водовороте эмоций, что бушевали у него внутри. Но все, что он смог издать, был низкий, сдавленный звук, нечто среднее между стоном и смешком. Он провел свободной рукой по своему лицу, как бы проверяя, на месте ли оно, и покачал головой. — Я... — Его голос сорвался на хриплый шепот. Он снова посмотрел на Воланда, на его живот, и снова на экран, где только что разворачивалось самое большое чудо его жизни. — Я... не знаю. Это... — Он снова замолкает, и в его глазах читается такое потрясение и такая беззащитная нежность, что Воланд, видя это, чувствует, как по его собственному телу разливается странное, гордое тепло. Раф хрипло рассмеялся. — Нормальная реакция. Альфы всегда теряются в такой момент. Слишком много всего накатывает разом, да? — Он похлопал Фагота по плечу. — Ничего, отец, привыкнешь. А сейчас главное — береги своего героя, — он кивнул на Воланда. — И наслаждайся. Такое бывает раз в жизни. Ну, или два, — он усмехнулся своей шутке. Воланд медленно выдохнул, крепче сжимая руку Фагота, и наконец перевел взгляд на врача. Уголок его губ дрогнул в почти улыбке, но на этот раз в его взгляде читалась не только гордая уверенность, но и тихая, сокровенная радость за своего альфу. — И так, что у вас такого произошло, что они у вас дзен приняли? Фагот, все еще находясь под впечатлением, медленно повернул голову к брюнету, давая ему слово. Тот выдержал паузу, наслаждаясь моментом, и невозмутимо бросил: — Провели ребрендинг. Раф фыркнул. — Конкретнее, ладно? Как именно? Не тяни, детектив. Воланд с некоторым театральным усилием оттянул ворот свитера, обнажая свежую метку. Раф свистнул, уже без удивления, но с одобрением. — О. А у меня спросить Фаг? — Врач осуждающе выгнул бровь, но тут же смягчился. — Впрочем, молодец. — Его взгляд стал клиническим. — И как, больно было? — спросил он уже у Воланда, одновременно надевая перчатки и аккуратно осматривая заживающую кожу. — Не знаю... Терпимо, — буркнул омега, но по его расслабленной позе было видно, что это «терпимо» для него равноценно «это было то, что нужно». — Заживает хорошо, — констатировал Раф, снимая перчатки. — С научной точки зрения, все объяснимо: доминирующие феромоны альфы, чувство защищенности у омеги, стабилизация гормонального фона... Детишки почуяли хозяина, вот и утихомирились. Но расслабляться рано, — предупредил он, — они сейчас привыкнут к новому запаху, освоятся, и тогда начнется настоящая борьба за квадратные сантиметры. Если у вас там два альфы, ждите боев без правил. — Раф ненадолго задумался, глядя на замершее изображение на мониторе. — Но судя по той идиллии, что я только что видел... ставлю на пару альфа-омега. Два омеги — тише были бы, а два альфы — уже дрались бы. А эти... эти общаются. Но это не точно, на данном этапе они только-только формруются и нельзя сказать точно. Врач переключился с детей на взрослых. — И так, сам процесс, никаких болезненных ощущений не было во время него? После? Кровотечения? Спазмы? Фагот отрицательно покачал головой, все еще не доверяя голосу. — Все было... хорошо, — глухо выдавил он. — По крайней мере.., как я видел... А Воланд, глядя в потолок, тихо и как бы невзначай добавил: — Так спокойно... мне еще не было никогда. Раф удовлетворенно кивнул. — Вот и отлично. — Пробормотал доктор, что-то быстро печатая в компьютере. — И так, мои герои, жду вас через месяц. Но если что-то будет болеть, если ты, Воланд, почувствуешь, что что-то не так, не ждите и приезжайте сразу. — Раф внимательно посмотрел на Воланда и, дождавшись от него кивка, продолжил что-то записывать. — Фаг, во время близости, будь нежен, понял? Только так, никак иначе. Альфа посмотрел на него с таким странным видом, что было не понятно, смущен он, недоволен таким замечанием или потерян, но он все же запоздало кивнул. Уши его загорелись багрянцем. Он быстро отвернулся от Рафа и помог Воланду подняться с кушетки. Они вышли из клиники, и будто пелена спала с их глаз. Снег хрустел под ногами нереально громко, а свет фонарей резал глаза. На улице до сих пор было темно. Фагот, не говоря ни слова, крепче обнял Воланда за плечи, почти прижимая его к себе, и так они дошли до машины. Фагот завел двигатель, но не тронулся с места, просто уставившись в одну точку на руле, все пальцы которого были сжаты до белых костяшек. В салоне повисла густая, ошеломленная тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием альфы. — Черт возьми, Воль... — Фагот наконец выдохнул, и голос его сорвался на хриплый шепот. Он повернулся, и в его глазах стояло такое потерянное, детское изумление, что Воланда передернуло. — Я... я видел их. Один... он... он тронул другого. Пальцами. Такими... крошечными. Воланд смотрел на него, на это большое, вдруг ставшее таким уязвимым существо, и что-то в его груди дрогнуло и беззвучно рассыпалось теплом. — Ну и что? — Сказал он с привычной колкостью, но в его глазах плескалась тихая, почти невыносимая нежность. — Теперь будешь знать, за кого поручился. Двое. Навсегда. И один из них, похоже, альфа. Будешь его воспитывать. Фагот обернулся к нему. Его глаза блестели в полумгле салона. Он не нашел слов. Никаких. Вместо этого он резко, почти порывисто, потянул омегу к себе, одной рукой обняв за плечи, а другой придерживая за затылок, и прижался к его лицу губами. Это были не поцелуи, а какие-то несвязные, влажные, слюнявые прикосновения — ко лбу, к векам, к вискам, к уголкам губ. Дыхание его сбивалось, и он что-то бормотал прямо в его кожу, бессвязное и прерывистое. Воланд не отталкивал его. Он сидел, зажмурившись, чувствуя на своем лице горячее, неумелое, безумное счастье своего альфы. И впервые, возможно, за всю свою жизнь, ему не было за это стыдно. Он поднял руку и грубовато провел ладонью по его затылку, словно гладя большую, перевозбужденную собаку. — Успокойся, папаша, — пробормотал он, и его голос прозвучал непривычно мягко. — Все только начинается.