Война на два фронта

Поздний вечер мягко окутал загородный дом. Усталость от пережитого дня и сытный ужин тянули Воланда в сон, и Гелла, заметив это, настояла на том, чтобы они остались ночевать. Фагот, видя, как веки омеги предательски слипаются, на этот раз не стал спорить. Гостевая комната была просторной и уютной, с массивной кроватью под стеганым одеялом и высокой спинкой. Но главным ее сокровищем оказалась небольшая, но чистая ванная комната с дубовой дверью, из-за которой доносился соблазнительный звук льющейся воды. — Залезай, — мягко скомандовал Фагот, уже наполнив ванну теплой водой и капнув в нее несколько капель масла лаванды. Пар стелился над поверхностью, наполняя воздух расслабляющим ароматом. Воланд, почти не открывая глаз, позволил альфе помочь ему раздеться и с глухим стоном облегчения погрузился в горячую воду. Мышцы спины, ноющие от тяжести двойни, наконец начали расслабляться. Он откинул голову на прохладный кафельный бортик, закрыл глаза и выдохнул, выпуская из себя остатки дневного напряжения. Фагот присел на корточки рядом с ванной. Он налил в ладонь немного геля с нейтральным запахом и начал мыть его. Не мочалкой, не торопясь, а просто руками. Его большие, сильные ладони с неожиданной нежностью скользили по плечам, спине, рукам Воланда. Это был не гигиенический ритуал, а акт заботы, почти поклонения. Когда его пальцы, покрытые скользкой пеной, добрались до налитого живота, Фагот замер. Он положил ладонь плашмя на напряженную кожу и почувствовал это — не одиночный толчок, а целую серию быстрых, упругих движений, будто двое малышей устроили там веселую возню, почувствовав прикосновение отца. — Неугомонные, — тихо прошептал он, и его голос дрогнул от переполнявших его чувств. Воланд лишь мычал в ответ, слишком расслабленный, чтобы говорить. Когда Фагот закончил и сполоснул его, омега так и остался лежать, раскинувшись в воде, с закрытыми глазами, его лицо выражало блаженное, почти детское умиротворение. Именно в этот момент Фагот глубоко, с заметной дрожью во вздохе, вытер руки о свои брюки. Движения его были резковатыми, выдавленно скованными. Он словно собирался с духом перед прыжком в бездну. Засунув руку в карман, он, помедлив еще секунду, извлек на свет маленькую черную бархатную коробочку. Тихий щелчок открывающейся крышки прозвучал в тишине комнаты громче любого выстрела. Воланд резко открыл глаза. Его тело, разгоряченное водой, внезапно пронзила новая, обжигающая волна, от которой кровь бросилась в щеки. Сердце заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Он уставился на коробочку в дрожащих пальцах Фагота, на простое, но безупречное золотое кольцо, лежавшее на черном бархате. Это шутка? Сон? Он окончательно рехнулся? — Пронеслось в голове брюнета. — Воланд... — Голос Фагота был низким и натянутым, как струна, готовой лопнуть. Его серые глаза, казалось, вобрали в себя весь свет комнаты и теперь горели лихорадочным, почти испуганным блеском. Он был бледен, и по напряженным мышцам его лица было видно, как он боится. Боится услышать отказ больше, чем когда-либо чего-либо боялся в жизни. — Выходи за меня. Стань моим мужем. Официально. Брюнет, бледный и мокрый, смотрел на него, на это нелепое, прекрасное, сюрреалистичное зрелище — альфа на мокром полу, с кольцом в дрожащих руках, предлагающий руку и сердце голому, беременному омеге в мыльной воде. Его мозг, привыкший к защите и колкостям, отчаянно искал спасительную шутку, щит. — Ты... — Его голос сорвался на хрип, губы подергивались. Он сглотнул, пытаясь вернуть себе контроль. — Серьезно? В такой момент? Я тут как выброшенный на берег кит, а ты... с помолвочным кольцом? Решил, что раз уж опередил Геллу с двойней, так и по всем фронтам надо взять первенство? — Это прозвучало как его обычное язвительное бурчание, но в нем слышалась неподдельная, оглушающая дрожь, которую он не мог скрыть. Уголки губ Фагота дрогнули в напряженной попытке улыбнуться, но получилось лишь жалко и трогательно. — Нет. Я просто... не могу иначе. Хочу, чтобы ты был моим. По всем законам. Пожалуйста. Омега молчал, глядя в эти полные мольбы, надежды и беззащитной любви глаза. Он видел его страх, его искренность, его огромную, неподдельную нежность. Все его защитные стены, все колючки и броня дали трещину и рухнули под тяжестью этого взгляда, смытые теплой водой и этим жгучим стыдом за собственную язвительность. Он кивнул. Один раз, коротко и резко. — Ты... Ты согласен? — Судорожно вздохнув, почти не веря, прошептал альфа, его пальцы сжались на коробочке. — Согласен, идиот, — выдохнул Воланд, и в его голосе прорвалась та самая, тщательно скрываемая нежность. — Дай уже сюда это кольцо, пока ты... Он не успел договорить. Руки Фагота дрогнули так сильно, что бархатная коробочка выскользнула из его пальцев и с тихим всплеском упала в воду, утонув в пену у самого борта ванны. Наступила секунда ошеломленной тишины. Потом Воланд фыркнул — на этот раз его смех был настоящим, сбивчивым, полным облегчения и чего-то похожего на нежность. Он протянул руку и легко подцепил коробочку со дна, удерживая ее. — Нервяк, — беззлобно бросил он, протягивая ее обратно Фагота. — Давай, соберись, герой. Нацепи на меня свою собственность. Пальцы Фагота, все еще дрожа, с благоговением извлекли кольцо. Он взял руку Воланда — свою, большую, сильную, сейчас такую неуверенную — и скользнул золотым ободком по его пальцу. Оно село идеально, будто всегда там должно было быть. И тогда с альфы словно сорвало все тормоза. С радостным, сдавленным звуком, похожим и на смех, и на рыдание, он перегнулся через край ванны и буквально ввалился в воду, заливая собой половину пространства и насквозь промочив одежду. Он не обращал на это внимания. Он прижался мокрым лицом к мокрому плечу Воланда, осыпая его шею, лицо, губы бессвязными, слюнявыми, безумно счастливыми поцелуями, бормоча прямо в кожу обрывки сбивчитых, благодарных фраз. Воланд не сопротивлялся. Он обвил его шею горячими, скользкими от воды руками, прижимая к себе, чувствуя сквозь мокрую ткань бешеный стук его сердца, вторящий его собственному. Он повернул голову и поймал его губы в настоящем, глубоком, влажном поцелуе, в котором не было ни капли насмешки, а только долгожданное, выстраданное «да». — Дурак, — прошептал он, отрываясь на секунду, его дыхание смешалось с дыханием альфы. — Совсем рехнулся. В одежде в ванну полез. — Пусть дурак, зато счастливый, — глухо, захлебываясь счастьем, пробормотал Фагот, целуя его снова, уже в уголок губ, в щеку, в веко. — Мой жених. И Воланд, наконец, позволил себе расслабиться полностью, утонув в этих бессвязных ласках, в теплой воде и в абсолютной, безоговорочной уверенности, что этот дурак — его место. Его дом. Его любовь.