Война на два фронта

Восьмой месяц входил в дом не светом, а тяжестью. Воздух в спальне был густым и спертым, пропахшим сном, который не приходил, и сладковатым, усталым запахом омеги. Воланд стоял на коленях посреди кровати, зажав в руках одеяло. Его огромный, отполированный до блеска живот лежал на бедрах, мешая каждому движению. Еще час назад он задумал великое — перестроить гнездо, чтобы хоть как-то унять ноющую спину и найти ту единственную позу, в которой можно было бы забыться. Но теперь он просто сидел, уставившись в пространство. Подушки валялись на полу, простыня съехала, а халат Фагота, который должен был стать стеною, бессильно висел с края матраса. Все валилось из рук. Все. Он провел рукой по лицу и с удивлением почувствовал на щеке влагу. Черт. Опять. Эти дурацкие, предательские слезы, которые накатывали от бессилия и этой вечной, выматывающей усталости. Он сжал кулаки, но это только заставило слезы течь гуще. Щелчок входной двери прозвучал как выстрел. Шаги в прихожей — быстрые, тревожные. Фагот вернулся раньше. — Воланд? — Его голос донесся из коридора, еще до того, как он появился в дверях. Брюнет не успел ничего сказать, не успел даже смахнуть слезы. Фагот замер на пороге, его взгляд мгновенно прочитал картину: разрушенное гнездо, скомканное одеяло, и его омега, сидящий на кровати с мокрым, по-детски обиженным лицом. В следующий миг альфа был уже рядом. Он не спрашивал «что случилось?». Он припал к нему, как большое, встревоженное животное, прижался щекой к его щеке, стирая слезы своей кожей. — Тихо, хороший мой, тихо, — зашептал он, его губы касались виска Воланда, теплые, обветренные. — Все хорошо. Я здесь. — Ничего не получается, — выдохнул Воланд, и его голос прозвучал сломанно и искренне, без привычной язвительности. Он уткнулся лицом в шею альфы, позволяя тому обнять себя, вобрать в себя свой вес. — Эта дурная крепость... Все рушится. И спина... Черт, Фагот, я так устал. Мне уже все надоело. — Знаю, родной, знаю. Еще немного. — Фагот целовал его в волосы, в лоб, его руки гладили огромный, твердый живот, будто пытаясь забрать часть тяжести на себя. — Давай я. Вместе. Он не стал переделывать все за него. Он подал ему подушки, поддерживал одеяло, когда Воланд пытался его расправить. Они строили гнездо молча, их движения были медленными и синхронизированными. И когда последняя подушка легла на место, Воланд тяжело вздохнул. — Мне нужно в туалет, — пробормотал он, и в его голосе снова прозвучало то самое уставшее недовольство. — Из-за этого чёртова живота я уже забыл, как мой собственный член выглядит. Надеюсь, он еще на месте. Фагот тихо, уставшеи понимающе засмеялся, его грудь вибрировала за спиной Воланда. — На месте, — он помог ему слезть с кровати, встал сзади, позволяя омеге опереться спиной на его грудь, и повел его в ванную, принимая на себя большую часть веса. — Я проверю. — Фагот нагло скользнул рукой по животу ниже и мягко обхватил забытое Воландом, пальцами. — Чувствуешь? На месте наш маленький. Воланд тихо прыснул и кивнул В туалете он помог ему присесть, сам встав на колени перед ним. Воланд, закрыв глаза, наконец смог расслабиться. Он чувствовал, как Фагот положил голову ему на плечо, его дыхание было ровным и спокойным. Это был единственный островок стабильности в море физического дискомфорта. Весь их день состоял из таких маленьких, тяжелых циклов. Воланд пытался поесть, но изжога поднималась мгновенно, заставляя его отодвигать тарелку с гримасой отвращения. Фагот молча убирал еду и приносил стакан молока, которое, как выяснилось, помогало. Они пытались смотреть фильм, но Воланд не мог усидеть на месте дольше десяти минут. То спина, то ребра, то дети начинали так буйно шевелиться, что это было похоже на попытку удержать двух баранящихся ягнят под рубашкой. — Они там опять дерутся, — ворчал Воланд, вжимаясь в диван и закидывая голову на подушку. — Или танцуют ламбаду. Я уже не различаю. Фагот пристраивался рядом и клал руку ему на живот, чувствуя под ладонью буйство жизни. — Просто тесновато им уже, — говорил он, но в его голосе тоже слышалась усталость. Глубокая, накопленная за недели недосыпа и постоянной тревоги. Когда Воланд, измученный, наконец засыпал сидя, Фагот не спал. Он сидел рядом и смотрел на него. Смотрел на его осунувшееся лицо с темными кругами под глазами, на его огромный живот, на руки, беспомощно лежащие на одеяле. Он боялся. Боялся родов, боялся, что что-то пойдет не так, боялся этой огромной ответственности, что вот-вот свалится на них обоих. Воланд просыпался от судороги в ноге, и Фагот, уже будто ожидая этого, тут же хватал его за ступню и начинал разминать сведенную мышцу, пока Воланд, стиснув зубы, не расслаблялся с тихим стоном. — Надоело, — шептал Воланд в темноте, уже не в силах скрывать отчаяние. — Фагот, как же это все надоело. — Скоро, — так же тихо отвечал альфа, прижимаясь губами к его плечу. — Очень скоро. Потерпи еще немного, мой храбрый. И он обнимал его за живот, как бы заключая в объятия сразу троих — своего уставшего, измученного омегу и двух их неугомонных, готовых к жизни детей. Они были измотаны до предела, но они были вместе. И в этой тяжелой, изнурительной рутине была своя, странная, выстраданная прелесть — прелесть общего испытания, которое они проходили плечом к плечу. Единственным спасением были короткие прогулки. Вернее, их подобие. Фагот облачал Воланда в пальто, которое уже не сходилось на животе, заворачивал его в шарф, и они выходили во двор. Воланд шел, тяжело переваливаясь, цепляясь за руку альфы, как за перила. — Тыщу лет до скамейки идти, — бубнил он, едва переставляя ноги. — Целую экспедицию снаряжаем. Мог бы и ближе парковку выбрать, магрит транспортный. — Магрит? — Не понимал Фагот, стараясь идть в его темпе. — Ну да. Появляется из ниоткуда, чтобы своего беременного пузана на два метра протащить. Волшебник, блин. Дойдя до скамейки, Воланд опускался на нее с таким стоном облегчения, будто завершил марафон. Они сидели молча, и Фагот гладил его огромный живот через толщу одежды, а Воланд закрывал глаза, подставляя лицо слабому весеннему солнцу. Вечерами наступал черед массажа. Фагот растирал разогревающую мазь на свои ладони и принимался за спину омеги, которая к ночи превращалась в один сплошной мышечный зажим. — Ай, легче, дровосек! — Вскрикивал Воланд, лежа на боку. — Ты там не бревно пилишь! Хотя... по ощущениям очень похоже. Спина как у столетнего дуба. И все благодаря твоим магическим способностям. — Каким? — Терпеливо спрашивал Фагот, ослабляя нажим. — Ну, сперма твоя волшебная! — С искренним негодованием бурчал Воланд. — Двое! Сразу двое! Идиотский рекорд! Обычные люди по одному делают, а тут на тебе — фокус-покус, и я как инкубатор на полную мощность. Ебаный волшебник... За что мне такое счастье... Фагот в ответ лишь приглушенно смеялся, целуя его в плечо. Кульминацией дня было мытье. Ванна стала для Воланда и спасением, и испытанием. Забравшись в нее с помощью Фагота, он сидел, как гигантский, несчастный айсберг. — Вообще ничего не видно, — констатировал он мрачно, глядя на свой живот. — Где там всё... Ноги, мы их так просто почистили? Кажется, я уже забыл, как они выглядят. Ты точно меня моешь, а не свои какие-то конечности? — Твои, — успокаивал Фагот, намыливая ему спину. — Все на месте. — А член? — С подозрением спрашивал Воланд. — Он еще там? Не отвалился? Может, ты за него держаться будешь, а то уплывет. Или уже уплыл... Фагот, я опять хочу в туалет. — Член на месте. — Каждый раз повторял альфа, уставше улыбаясь брюнету. — Ты в ванне, можешь сходить в нее. Я никому не скажу, что ты напрудил в воду, пока мылся. Это была их рутина. Бесконечный цикл из ворчания, усталости, мелких унижений тела и такой же бесконечной, терпеливой заботы. И сквозь все это ворчание, сквозь жалобы на «волшебную палочку» и «магическую сперму», сквозь стоны и слезы пробивалось что-то иное. Когда Фагот, закончив мытье, заворачивал его в мягкий халат и нес почти на руках в спальню, Воланд, прижавшись к его груди, бормотал уже не злое, а усталое, почти детское: — Спасибо, что терпишь этого старого мудака. — Тебе спасибо, — так же тихо отвечал Фагот, чувствуя, как по его спине бегут мурашки от простоты этих слов. И в эти редкие, тихие секунды между ворчанием и сном, вся тяжесть восьмого месяца отступала, оставляя лишь простую, ясную мысль: они справятся. Потому что они — это они. Циничный дед и его ебаный волшебник.