Война на два фронта

Палата была безликой, залитой холодным светом, в котором пылинки танцевали, как нервные мотыльки. Фагот окинул ее одним быстрым, оценивающим взглядом, его пальцы непроизвольно сжали руку Воланда. На второй кровати, уткнувшись в окно, сидела темноволосая омега. Она не обернулась. Их оформили быстро, почти молча. Медсестра, проверив Воланда, коротко бросила: «Раскрытие два пальца. Готовьтесь, омега, это надолго. Ложитесь, отдыхайте, пока можете». Фагот окинул комнату одним быстрым, оценивающим взглядом, как место возможной засады. Его пальцы непроизвольно сжали руку Воланда. — Хочешь в туалет? — Его голос прозвучал чуть хрипше обычного. Это был их ритуал, якорь в бушующем море. Воланд молча мотнул головой, его взгляд был прикован к больничной кровати. Она казалась ему Эверестом, неприступным и враждебным. Фагот понял без слов. Он обхватил его за талию, взяв на себя почти весь вес, и помог ему совершить этот маленький, мучительный подвиг — взобраться на жесткий матрас. Каждое движение было выверенным, осторожным, но в прикосновениях Фагота читалась дрожь — тонкая, как струна. Он поправил подушку, его рука на мгновение замерла на плече Воланда, пальцы впились в ткань халата, словно он не мог заставить себя отпустить. — Мне нужно съездить, — прошептал он, наклоняясь так близко, что его дыхание смешалось с дыханием Воланда. — Взять отгулы... Оформить всё. — Он говорил это, словно оправдываясь. И в его глазах бушевала война: инстинкт, кричащий «не уходи!», и разум, твердящий «сделай это для него». Воланд хотел что-то что-то ответить , но тянущая боль внизу живота вновь сковала его, он лишь замер со сложным лицом, его пальцы впивались в простыню, а Фагот, сидя рядом на стуле, отсчитывал секунды схватки, положив ладонь ему на спину. — Дыши, Воль, — твердил он, и его голос был единственной опорой в этом море нарастающей боли. — Я здесь. С тобой. Воланд смотрел куда-то в пространство перед собой, сжимая простыни. — Я съезжу на работу. Тебе что-нибудь привезти? — Голос альфы сорвался, выдавая его внутреннюю панику. — Сок, — монотонно выдавил Воланд. — Виноградный. — Привезу, — Фагот поцеловал его. Сначала в лоб — долгим, душным поцелуем, в котором была вся его тревога. Потом в губы — быстро, горячо, украдкой, словно боялся, что этот поцелуй могут отнять. — Я скоро. Очень скоро. Если что, звони. Он заставил себя оторваться, разжать пальцы. Его уход был физической болью для них обоих. Дверь закрылась с тихим щелчком, и в палате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь мерным писком какого-то прибора за стеной. Воланд закрыл глаза, чувствуя, как ледяная волна одиночества накрывает его с головой. — Тебе повезло, — тихий, пропитанный горечью голос с соседней койки заставил его вздрогнуть. Он открыл глаза. Брюнетка смотрела на него. Не на дверь, а прямо на него. Ее взгляд был пустым и уставшим. — Мой, — она кивнула в сторону выхода, — привез меня с утра, оформил, засунул в эту палату и... умотал. Сказал, «срочное совещание». Дескать, рожать ты еще не начала, чего сидеть-то. — Она горько усмехнулась. — А твой... Смотрит на тебя, будто ты последнее сокровище на земле. И целует... как будто боится, что ты испаришься, пока его нет. Загляденье, а не альфа. Воланд медленно перевел взгляд на нее, на ее одинокую фигуру, на руки, бесцельно лежащие на одеяле. И странное, колючее, горячее чувство кольнуло его под ложечкой. Это была не злорадная радость. Это была ревность. Немая, иррациональная, но жгучая. Ревность к тому, что какая-то чужая омега видела Фагота в этот момент — видела его страх, его нежность, его незащищенность. Видела то, что принадлежало только ему. Он снова посмотрел на дверь, за которой не было его альфы, и сжал простыню так, что побелели костяшки. Он был не один в этой палате. Но впервые за долгое время он почувствовал не физическую, а душевную уязвимость. И понял, что боится не родов. Он боится этой пустоты рядом, которую так ярко подчеркивал полный тоски взгляд соседки. И он молча, про себя, поймал себя на мысли, которую никогда бы не признал вслух: Вернись скорее. Мне нужно, чтобы ты был рядом. Тишина становилась невыносимой, давящей. Она прерывалась только его собственным тяжелым дыханием и отдаленными госпитальными звуками. Воланд повернул голову, его взгляд скользнул по осунувшемуся лицу девушки. — Хочешь потрещать об этих... идиотах? — Хрипло выдохнул он, сам удивляясь своей инициативе. Говорить было лень, но слушать молчание было еще невыносимее. А терпеть тянущие, болезненные, но короткие схватки и то подавно. Девушка, которую представилась как Лика, медленно перевела на него взгляд. В ее глазах мелькнуло что-то похожее на интерес, смешанный с недоверием. — О чем тут говорить? — Она пожала плечами, но не отвернулась. — Все и так ясно. Твой — шелковый. Мой — сволочь. И точка. — Мой? Да он просто одержим контролем. Ему надо всё обставить, оформить, подписать. Такая у него альфья болезнь. — Воланд с усмешкой провел рукой по своему животу, чувствуя, как под ладонью перекатывается кто-то из «шелковых» наследников. — А сейчас где? Сбежал, как и твой. Только красивее упаковал — «оформить все»... А по сути — бросил тут одного дожидаться начала этого цирка. Он не верил в свои же слова. Он знал, что Фагот вернется. Но горечь и страх искажали реальность, и ему вдруг страстно захотелось эту горечь выплеснуть, сделать ее общей. — Мой хотя бы честная сволочь, — с какой-то извращенной гордостью сказала Лика. — Не строит из себя идеального партнера. Сдал сюда и свободен. А твой... он же вернется. С соком твоим. И будет тут сидеть, смотреть на тебя вот этим... своим взглядом преданного пса. В ее голосе прозвучала не просто зависть, а настоящая, жгучая обида. Обида за то, что у кого-то есть то, чего ей никогда не видать. Воланд нахмурился. Чужая зависть обожгла его, заставила защищаться. — И что в этом хорошего? — Он буркнул, отводя взгляд. — Эта преданность... она давит. Чувствуешь себя обязанным. Не подвести. Не сломаться. А я... я уже сломан, черт возьми. — Его голос дрогнул, и он замолчал, снова сжав простыню. — А мой не давит, — тихо сказала Лика. — Потому что ему плевать. И знаешь, что самое ужасное? — Она горько усмехнулась. — Иногда я думаю, что это даже лучше. Не надо ни перед кем отчитываться. Не надо стараться быть сильной. Можно просто... лежать и бояться. Одной. Эти слова повисли в воздухе, холодные и безжалостные. И Воланд вдруг с болезненной ясностью осознал разницу. Его страх был общим. Их с Фаготом. Они несли его вдвоем, даже когда были врозь. А ее страх... ее страх был одиноким. И в этом не было никакого преимущества. Была только пустота. Он больше не находил слов. Он просто лежал, глядя в потолок, и слушал, и чувстовал, как его дети шевелятся внутри, словно отвечая на его тревогу. И впервые за весь день он не просто хотел, чтобы Фагот вернулся. Он отчаянно, до боли в груди, ждал его. Чтобы снова увидеть этот «взгляд преданного пса», который, как он теперь понимал, был не тяжелой обязанностью, а щитом от абсолютного одиночества. Время текло как густой, тягучий мед. Каждая минута прилипала к коже, отягощая его. Лика вскоре отвернулась к стене и затихла, ее дыхание стало ровным, но не спокойным — вымученным, как у загнанного зверя. Воланд остался один на один с гулкой тишиной палаты, прерываемой лишь нарастающим гулом в его собственных ушах. Он закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти лицо Фагота. Но картинка расплывалась, вытесняемая навязчивыми мыслями. Скоро... — Обещал он. А что, если «скоро» растянется на вечность? Что, если эта бумажка с отпуском — лишь отговорка, вежливый способ отодвинуть неизбежное? Сбросить груз с плеч, пусть и на пару часов. Он повернулся на бок, и одеяло с неприятным шуршанием сползло на пол. Лежать было невыносимо. Сидеть — тоже. Его тело, огромное и неповоротливое, стало клеткой. А мысли — стаей черных, цепких воронов, которые клевали его изнутри. Время текло тягуче и мучительно. Схватки усиливались, становясь чаще и злее. Воланд уже не мог лежать спокойно, он метался по кровати, его тело покрылось липким потом. Он встал, желая хоть ходьбой облегчить опоясывающую низ живота и поясницу спазматическую боль. Он маялся из стороны в сторону, цеплялся ослабшими руками за спинки кроватей, тумбочки, стены. Пронзающая тело боль, заставляла его замирать в кривой позе и шипеть сквозь зубы. Они о чем-то перекидывались с соседкой, но Воланд не понимал слов, в висках гудело, все тело дрожало, будто его пронизывал промозглый ветер, и омега искренне не понимал, как до сих пор оставался стоять на ногах. «Мой хотя бы честная сволочь». Слова Лики звенели в его висках. А Фагот? Он что, не сволочь? Оставил его здесь, в этой казенной коробке, воняющей болезнями и тоской. Обещал быть рядом, а сам... где он? Уже два часа. Два часа! Может, он просто сидит в машине и курит, наслаждаясь тишиной и одиночеством, которых он был лишен все эти долгие недели? Горькая, едкая обида подкатила к горлу. Он сглотнул комок и с силой сжал веки, пытаясь выдавить из себя хоть каплю забвения. Но вместо этого он видел только пустую парковку за окном и одинокую фигуру какого-то мужчины, уходящую прочь. Вернись, — беззвучно прошептали его губы. — Черт тебя дери, просто вернись. Он уже почти убедил себя в самом худшем, когда дверь открылась так резко, что он вздрогнул всем телом.