Война на два фронта

Дверь открылась так резко, что Воланд вздрогнул. На пороге стоял Фагот. Он был бледен, волосы всклокочены, на его обычно безупречном пиджаке виднелось темное пятно, будто он неосторожно плеснул на себя кофе и не заметил этого. В руках он сжимал небольшую сумку с вещами и бутылку виноградного сока, запотевшую от холода. Он тяжело дышал, словно бежал все это время, и его взгляд метнулся по палате, пока не нашел Воланда. И замер. Воланд не лежал. Он сидел, скрючившись, на краю кровати, его плечи были напряжены до дрожи, а пальцы впивались в край матраса так, что, казалось, вот-вот порвут ткань. Голова была низко опущена, взгляд отсутствующий, устремленный в пол. Спину выгибала волна схватки, и он издавал тихий, прерывистый стон, больше похожий на рычание загнанного зверя. Воль... — Имя застряло у Фагота в горле. Вся его спешка, вся ярость на капитана, вся дорожная суета — всё это разом испарилось, оставив после себя ледяную, тошную пустоту. Он видел Воланда в разных состояниях: уставшим, измученным, злым, даже сломленным, потерянным. Но он никогда не видел его сломленным... вот так. Так физически уничтоженным всепоглощающей болью, против которой были бессильны все его альфья сила и воля. На секунду Фагот остолбенел в дверях, парализованный этим зрелищем. Его инстинкты кричали: «Защити! Убери боль! Атакуй угрозу!». Но угрозу нельзя было атаковать. Она была внутри самого дорогого ему человека, и он не мог ничего поделать. Затем инстинкты сменились слепым, яростным порывом. Он швырнул сумку и сок на ближайший стул и в два шага оказался рядом. — Воль, — наконец вырвалось у него, хрипло и сдавленно. Он не знал, что делать. Его руки повисли в воздухе, прежде чем одна из них, дрогнув, легла Воланду на спину, между лопаток. Тело омеги было напряжено, как струна, и обжигающе горячо даже через ткань халата. — Я здесь, — прошептал Фагот, опускаясь перед ним на колени, чтобы оказаться на одном уровне. Его вторая рука осторожно обхватила огромный, тугой живот. — Я здесь, родной. Дыши. Дыши со мной. Он чувствовал, как под его ладонью мышцы каменеют и дергаются в спазме. Он чувствовал каждую вздрагивающую прожилку этой боли, и это разрывало его изнутри. Он был так близко, он обнимал его, но не мог забрать эту агонию на себя. Это бессилие было хуже любого боя. Воланд не ответил. Он лишь сдавленно крякнул, и его пальцы впились в плечо Фагота, цепляясь за него как за якорь. Его дыхание было неровным, прерывистым. Фагот прижался лбом к его вздутому животу, закрыв глаза. Он был здесь. Он не мог забрать боль, но он мог быть ее свидетелем. Он мог дышать с ним в унисон, он мог стать его щитом от всего остального мира. — Всё хорошо, — твердил он, и его голос, сначала срывающийся, набирал силу и уверенность с каждым словом. — Я с тобой. Всё хорошо. Я никуда не уйду. Воланд на моновение замер и выдохнул, его тело обмякло, напряжение схватки отпустило. Он откинулся на подушку, его пальцы все еще сжимали руку Фагота, но уже не в смертельной хватке, а просто ища опоры. — Что случилось? — Тихо выдохнул он, переводя дух. — Ты выглядишь так, будто дрался с поездом... и проиграл. Фагот провел свободной рукой по своему лицу, смахивая несуществующую пыль, и тяжело вздохнул. Теперь, когда острая фаза прошла, в его глазах снова появилась та самая усталая ярость. — Капитан, — это слово прозвучало как плевок. — Устроил истерику. «Разваливаешь работу отдела!», «Ставишь личное выше служебного!». Полтора часа выслушивал этот бред, пока он не подписал заявление. Воланд слабо фыркнул, уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. — Ну и? Ты ему что, про «волшебную палочку» рассказал? Или просто по столу стукнул, как в старые добрые? — Хуже, — на лице Фагота мелькнула тень старой, хищной ухмылки. — Я ему про Конституцию рассказал. Помнишь, 19-я поправка? Про оплачиваемый отпуск по уходу за беременным омегой в предродовой и послеродовой период. Распечатал, сунул под нос. Сказал, что либо он ставит подпись прямо сейчас, либо я иду к его начальству и припоминаю все его прошлые косяки, которые мы с ним «заметали». Черт бы его побрал, целый час бумажкой по столу швырялся... Но сломался. Подписал. Он выдохнул, и его плечи наконец-то расслабились. Он был здесь. Он заслужил право быть здесь. И теперь ничто не могло его отлучить. Воланд смотрел на него, и в его усталых глазах читалось нечто большее, чем понимание. Гордость. — Молодец, — тихо пробормотал он, закрывая глаза. Его рука нашла руку Фагота на своем животе и сжала ее. — Отвоевал, герой... — Отдохни, пока можешь, — пробормотал альфа, оставляя на холодном виске брюнета долгий поцелуй. Они так и заснули — Фагот, сидя на краю кровати, склонившись над Воландом, их пальцы сплетены на огромном животе. День был тихим. Но покой длился недолго. Резкий, глубокий вдох Воланда вырвал Фагота из полудремы. Он мгновенно открыл глаза. Воланд лежал с зажмуренными веками, его лицо исказила гримаса, губы побелели от того, как сильно он стиснул зубы. — Воль? — Тревожно позвал Фагот, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Ответом стал нечеловеческий, низкий рык, вырвавшийся из груди омеги. Воланд изогнулся на кровати, его тело напряглось в неестественной, жуткой дуге. Его рука, все еще сцепленная с рукой Фагота, сжалась с такой силой, что у альфы в глазах потемнело от боли. Это была не тренировочная схватка. Это было начало штурма. — Воль! Дыши, черт тебя дери, дыши! — Зашипел Фагот, теряя остатки самообладания. Он пытался прижать его к себе, но Воланд был неукротим в этом приступе боли. В дверь палаты, не стуча, вошел Раф. Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по паре. — Услышал «творческий процесс», — бросил он, подходя к кровати. Его руки были уверенными и быстрыми, когда он отстранил Фагота. — Давай-ка посмотрим на тебя, солдат. Пока Воланд, стеная, бился в его руках, Раф быстро его осмотрел. — Ну что ж, — констатировал он, и в его голосе прозвучало странное сочетание уважения и деловой хватки. — Хватит тут отдыхать. Раскрытие отличное, пора в главный зал. Поехали, герой. Твое шоу начинается. Его слова подействовали на Фагота как удар током. «Главный зал». Родовая. Сейчас. Вся его паника разом кристаллизовалась в ледяное, безоговорочное принятие. Он кивнул, его челюсть напряглась. — Поехали, — глухо сказал он, и его рука снова нашла руку Воланда, но теперь уже не как якорь для утопающего, а как знамя перед боем. Их быстро перевезли в родовую. Фагот не отходил ни на шаг. Он держал Воланда за руку, его пальцы были такими же холодными, но теперь они не дрожали. Он смотрел на него, и в его серых глазах горел тот самый «взгляд преданного пса», о котором говорила Лика. Но теперь Воланд понимал — это был не взгляд подчинения. Это был взгляд абсолютной, несокрушимой решимости. Решимости идти с ним до конца. И когда первая настоящая, волна боли, не просто раздирающая, а выворачивающая все внутренности наизнанку, скрутила Воланда, его пальцы впились в руку Фагота, и он услышал над ухом его низкий, уверенный голос: — Я здесь. Дыши. Со мной. Все будет хорошо. И, как ни странно, он поверил. Родовая превратилась в центр вселенной, где царили боль, концентрация и низкий, успокаивающий голос Фагота. Воланд почти не видел ничего — лишь белый потолок, пятна перед глазами от напряжения и лицо альфы, склонившееся над ним. Его собственное тело стало чужим, огромным прессом, который с нечеловеческой силой сжимался в тазу, стремясь раздавить кости. — Дыши, Воль, дыши, — Фагот повторял это как мантру, его ладонь, горячая и твердая, лежала на его лбу, стирая пот. Другой рукой он сжимал его пальцы так, что, казалось, кости вот-вот хрустнут. — Ты сможешь. Я с тобой. Очередная схватка, теперь уже не тупая, а острая, режущая, с мощным, давящим ощущением в самой глубине, будто его пытались разорвать пополам, вырвала у Воланда стон. Он выгнулся, цепляясь за руку Фагота, как утопающий. — Так, герой, отлично! — Голос Рафа звучал бодро и ободряюще где-то внизу. — Головку вижу! Темненькая, вся в тебя, буян! Давай, Воланд, вдохни глубоко и тужься! Сильнее! Хорошо, хорошо, молодец! И тут Воланд почувствовал это. Властный, животный, неудержимый позыв. Его тело само начало выталкивать ребенка, повинуясь древнему рефлексу, который был сильнее боли и сильнее его воли. Это была не просто команда — это было требование самой природы. Фагот, бледный, но собранный, ловил каждое слово врача, его взгляд метался между лицом Воланда и тем, что происходило вне поля его зрения. — Ты слышишь? Головку видно. Скоро, родной, скоро все закончится. Воланд не верил. Казалось, этот кошмар длится вечность. Он был разорван изнутри, его тело больше ему не принадлежало. Он зажмурился, чувствуя, как по щеке скатывается слеза — не от боли, а от бессилия. — Воль, посмотри на меня, — Фагот мягко, но настойчиво повернул его лицо к себе. Его серые глаза были полны такой силы и веры, что Воланд невольно вдохнул полной грудью. — Ты самый сильный человек, которого я знаю. Ты справился со всем. И сейчас справишься. Тужься. И Воланд тужился. Вкладывая в это последние остатки сил, ненавидя Фагота, мир и себя в эту секунду, но тужился, потому что этот идиот смотрел на него так, будто он и вправду мог свернуть горы. — Вот! Вот он! Принимаем! — Крикнул Раф, и в его голосе прозвучало неподдельное ликование. И в этот миг Воланд почувствовал не боль, а внезапное, жгучее растяжение, словно кольцо огня, которое на секунду перекрыло все остальные ощущения. А потом — резкое, оглушительное облегчение. Ощущение скольжения, освобождения, пустоты. И мир замер на секунду. А потом его наполнил звук. Тонкий, яростный, живой. Крик. Первый крик. Воланд безвольно рухнул на подушку, его тело дрожало мелкой дрожью. Он ничего не понимал. Боль отступила, оставив после себя пустоту и оглушительную тишину в ушах. — Воль... — Голос Фагота дрогнул. Он что-то говорил, улыбался, его лицо было залито счастьем, но слова доносились как сквозь вату. Потом он отошел. И вот он вернулся. И в его больших, неуклюжих руках, закутанное в белую пеленку, лежало... Нечто. Маленькое, краснощекое, с мокрыми темными волосиками. Оно хмурило крошечные бровки и издавало те самые яростные, режущие пространство звуки. Фагот смотрел на него с таким благоговением, будто держал не ребенка, а всю вселенную. — Смотри, — он прошептал, и его голос сорвался. Он осторожно, с невероятной нежностью, протянул сверток Воланду. — Держи. Это наш сын. Воланд медленно, будто во сне, поднял руки. Фагот уложил в них ребенка — теплого, твердого, невероятно тяжелого и легкого одновременно. Воланд смотрел на это личико, на этот открытый ротик из которого разносился по палате, и не мог осознать. Это... живой человек. Тот, кто пинал его изнутри, ворочался, не давал спать. Он был здесь. В его руках. Он провел дрожащим пальцем по крошечной щеке. Ребенок сморщился еще сильнее, но крик его поутих. — Вылитый ты, — сдавленно произнес Фагот, гладя Воланда по мокрым от пота волосам. Его лицо было мокрым от слез, которых он, казалось, и не замечал. — Такой же буйный и недовольный. — Он наклонился и поцеловал Воланда в губы — быстрый, счастливый, соленый от слез поцелуй. — Ты смог. Я так горжусь тобой. В этот момент подошел Раф. — Ладно, голубки, дайте уже взвесить нашего богатыря, — он бережно забрал малыша из рук Воланда. — Три кило двести. Отличный вес для двойни! Поздравляю, у вас альфа, если мои, пошатнувшиеся от ваших криков, ощущения не врут. А теперь, солдат, — он повернулся к Воланду, — передохни. У нас еще второй. И только тогда Воланд вспомнил. Их же двое. Все только начинается. Но глядя на сияющее лицо Фагота, на его руку, снова сжимающую его пальцы, он понял — он справится. Потому что он был не один. Фагот не отлипал от него. Он гладил его бледное, осунувшееся лицо, смахивал влажной салфеткой пот с висков, целовал в лоб, в веки, в уголки губ, словно пытаясь физически передать ему всю свою любовь, гордость и облегчение. Воланд лежал с закрытыми глазами, его сознание медленно возвращалось из тумана боли и шока. Он повернул голову, уткнулся носом в щеку Фагота и выдохнул хриплое, едва слышное: — Такое ощущение... будто из меня... боевую торпеду... вышибли... И кинули в эту дыру... Гранату... Осколочную... Ох... Пиздец. Фагот фыркнул. Сначала тихо, потом громче. Смех, нервный, счастливый, сорвался с его губ. Воланд тоже хрипло рассмеялся, и это был смех чистого, животного облегчения. На несколько секунд палату наполнил этот странный, счастливый звук. — Отдохни, родной, — прошептал Фагот, поглаживая его по волосам. — Отдохни. Но отдыхал недолго. Пятнадцать минут пролетели как одно мгновение. Новая, знакомая и оттого еще более жестокая волна боли скрутила Воланда. На этот раз в ней не было страха неизвестности, только изматывающая, тупая усталость и одно желание — чтобы это поскорее закончилось. Боль была иной, глубже, будто тело, не успев опомниться, снова заставляли совершать непосильную работу. Он тужился с каким-то отчаянным, почти яростным упрямством, не думая ни о чем, кроме того, чтобы вытолкнуть из себя этот последний, невыносимый груз. Фагот, как и в первый раз, стоял рядом, сжимая его руку, но в этот раз он стоял немного ближе к доктору. Его взгляд скользнул вниз, следуя за движениями Рафа, и он замер. Среди крови и слизи показалась макушка. Крошечная, но уже с явно светлым, почти белесым пушком. Вся кровь разом отхлынула от его лица. В ушах зазвенело, комната поплыла. Он видел, как его пальцы, сжимающие руку Воланда, побелели. Еще секунда — и он бы рухнул. Но он сжал зубы, сделал судорожный вдох и, чтобы не пугать Воланда и не отвлекать персонал, резко наклонился, уткнувшись лицом в подушку рядом с его головой. Глубокий, влажный вдох, пахнущий кожей и потом его омеги, вернул его к реальности. — Эй, детектив, малодушничаешь? — Услышал он бодрый голос Рафа, который, не прерывая работы, успел заметить его состояние. — Ничего, бывает. Главное — не мешай своему герою, он у нас и так на последнем издыхании! Фагот выпрямился, все еще бледный, но собранный. Он кивнул Рафу и снова сосредоточился на Воланде. И вот наконец наступила развязка. Снова это жжение, короче, но оттого не менее болезненное, и снова — всепоглощающее чувство пустоты и освобождения. Давящая, распирающая боль исчезла, сменившись пустотой и оглушительной тишиной, которую через секунду пронзил новый, более нежный и тонкий крик. Брюнет слабо, по-щенячьи, скулил, его тело обмякло, сознание уплывало в долгожданное небытие. Фагот, дрожа, припал губами к его ослабевшей, безжизненной руке. — Девочка, — донесся до него голос Рафа. — Два кило семьсот. Омега. Поздравляю, папаша. Твой омега — человек из стали. Запомни это. *** Их перевели обратно в палату. Фагот уложил спящего Воланда, сам пристроился сбоку на кровати, обняв его за талию, где еще недавно был огромный, твердый живот, теперь был обычный. Он прижимался к нему, слушая его ровное, тяжелое дыхание, и сам почти дремал, когда дверь тихо открылась. Фагот мгновенно проснулся. В палату медсестра закатила два прозрачных пластиковых контейнера-кроватки. В них, закутанные в одинаковые розовые и голубые одеяльца, лежали двое крошечных, спящих существ. Сердце Фагота замерло. Он затаил дыхание, боясь пошевелиться. Воланд рядом лишь беспокойно взмахнул рукой во сне, но не проснулся. А Фагот смотрел. Смотрел на сына — того самого брюнета-буяна, который сейчас мирно посапывал, сжав крошечные кулачки. И на дочь — светловолосую принцессу, такую маленькую и хрупкую по сравнению с братом. Он боялся до них дотронуться. Боялся, что его неуклюжее прикосновение, его дыхание, сама его громадина разбудит их, разрушит эту хрупкую, совершенную картину. Он просто смотрел, и в его груди распускалось что-то теплое, огромное и пугающее. Это был страх. Страх за этих двух беззащитных жизней. И это была любовь. Такая всепоглощающая, что ему снова перехватило дыхание. Он сидел неподвижно, как страж, охраняя сон своего измученного омеги и двух новых, самых главных людей в его вселенной.