Война на два фронта

Сознание возвращалось к Воланду медленно, как сквозь толщу мутной, вязкой воды. Первым, что он ощутил, была пустота. Глубокая, физическая, почти зияющая пустота там, где еще несколько часов назад бушевала вселенная из двух сердец, пинавших его изнутри. Он инстинктивно провел ладонью по животу, нащупав под больничным халатом лишь мягкую, дряблую кожу. Движение было слабым, рука ватной и непослушной. Потом он почувствовал тепло и тяжесть. Тяжесть на своей груди и тепло — исходящее от большого, твердого тела, примостившегося рядом. Он заставил веки, будто налитые свинцом, разлепиться. Фагот сидел на стуле, придвинутом вплотную к кровати, ссутулившись. На его лице не было усталости — только тихое, сияющее благоговение. В его больших, неуклюжих руках, согнутых в локте и прижатых к собственной груди, лежал крошечный, запеленутый комочек. Светлые волосы. Дочь. Другая его рука лежала поверх одеяла на груди Воланда — та самая тяжесть и тепло — ладонь распластана, словно проверяя дыхание, ощущая жизнь. — Ну как ты? — Тихо спросил Фагот, не отводя взгляда от ребенка, когда заметил, что брюнет проснулся. Его голос был хриплым от недосыпа, но мягким, почти шепотом. Воланд ничего не ответил. Он просто смотрел. Временами Фагот склонялся над девочкой, невесомо касаясь ее носика кончиком своего, и омега, уже немного оживший и оклемавшийся, думал, что это, наверное, самый милый момент, который он когда-либо видел в своей жизни. Он не мог осознать, что эти двое — снаружи. Что это — те самые. — Нормально... Вроде... — Пробормотал он наконец, опираясь на слабые руки и с трудом подползая ближе к альфе. Тот, заметив старания омеги, тут же медленно пересел к нему на край кровати, не выпуская дочь из рук, чтобы лишний раз не заставлять Воланда перенапрягаться. Брюнет, чтобы избавить свое ослабшее дрожащее тело от лишнего напряжения, пристроился щекой к его плечу, смотря на спокойное лицо младенца. Он до сих пор не мог поверить, что эти два оболтуса вышли из него. Воланд, игнорируя дискомфорт и слабость в теле, потянулся рукой к ребенку, осторожно, едва касаясь пальцами ее нежной кожи щеки. — На тебя похожа, — прошелестел он с глупой, уставшей улыбкой, поглаживая девочку так, чтобы она не проснулась. Фагот тихо хмыкнул. Из груди его вырвалось что-то бархатное, словно еле слышное мурчание кота на предохранителе. — Зато мальчишка вылитый ты, — выдохнул альфа, поворачивая голову к мужу и прижимаясь к его прохладному лбу долгим поцелуем. Брюнет сильнее оперся грудью о спину альфы и пристроил слабые руки на его бедрах, чтобы просто чувствовать его, быть ближе. Его глаза метнулись к соседней прозрачной кроватке, где, сжав кулачки, сопел их темноволосый сын. Повисла тишина, густая и многословная. Они просто смотрели — то на дочь, то на сына, то друг на друга, с каким-то странным выражением лица, будто до сих пор не веря, что их черты угадывались в каждом из детей. — Как... назовем? — Прошептал Воланд, переводя взгляд с одного ребенка на другого, невольно сравнивая их с Фаготом. Они оба были на него похожи, но девчонка выигрывала всхожести больше из-за цвета волос. Фагот посмотрел на него, потом на детей, и в его глазах мелькнула та же мысль, что, казалось, витала в воздухе. Начало. Первые. — Адам и Ева? — Нерешительно, почти смущенно предложил омега и тут же почувствовал себя идиотом. Слишком пафосно. Слишком претенциозно. Слишком... — Да, — блондин прервал его сомнения, не давая им развиться. Голос его был твердым и безоговорочным. Он наклонился к ребенку на своих руках, и его губы тронули ее макушку. — Ну, здравствуй, Ева. Они снова замолкли, но теперь тишина была наполнена смыслом. Имена, как печати, закрепили реальность. Адам. Ева. Их дети. — Хочешь подержать? — первым нарушил повисшую в воздухе тишину Фагот, осторожно поворачиваясь к Воланду корпусом и слегка протягивая ему руку с ребенком. — Ложись, удобнее будет. Омега не стал спорить и послушно обратно опустился спиной на подушку, которую Фагот ловко подсунул ему под спину, чтобы ей не было так больно упираться. Блондин, как только Воланд удобно устроился, передал ему в руки Еву. Та от смены рук тяжело вздохнула, но не проснулась. Омега крепко, насколько позволяли ослабевшие руки, прижал Еву к своей груди и склонился над ней, медленно втягивая в себя ее аромат. Что-то сладкое, еще незаметное, но чистое, невинное. От нее пахнет молоком и... мной? — Пронеслось в его голове странной, умиротворяющей мыслью. — Часть меня теперь пахнет не страхом и болью, а вот этим. Спокойствием. Фагот мягко придерживал его руки, ласково поглаживая пальцами его костяшки, и смотрел на них с той самой глупой, сияющей улыбкой, которая говорила красноревее любых слов. Они были здесь. Они были целы. И у них было все. И тут, как будто почувствовав братскую несправедливость, из соседней прозрачной кроватки донесся тихий, но настойчивый звук. Не плач, а скорее ворчливое, сонное кряхтение. Адам, их темноволосый буян, во сне сморщил свои крошечные, уже удивительно похожие на фаготовские, бровки и заворочался, словно протестуя против всеобщего внимания, уделенного сестре. Фагот встрепенулся. Его взгляд мгновенно переметнулся на сына, и сияние на его лице ничуть не померкло, а лишь обрело новые, отцовские оттенки. — Ага, просыпается наш боец, — прошептал он, и в его голосе прозвучала теплая, насмешливая нежность. Он осторожно, будто боясь нарушить хрупкое равновесие, поднялся, подошел к кроватке и наклонился над Адамом. — Тихо, тихо, герой. Папа здесь. Он склонился ниже, и его светлые волосы смешались с темными волосиками сына. Фагот прикоснулся к его щеке кончиком носа, беззвучно шепча что-то, что было слышно только им двоим: отрывистые, ласковые слова, бессмысленные и оттого еще более искренние. Адам, почувствовав знакомый, успокаивающий запах грозы и дерева, чуть утих, его личико разгладилось. Фагот не стал его будить, а просто скользнул ладонями под тельце и одеяльце, и с той же невероятной, сосредоточенной бережностью, с какой держал дочь, поднял сына и прижал к своей груди. Мальчик тут же уткнулся носиком в его шею, издав довольный, сонный вздох. Фагот повернулся к кровати. Воланд, не выпуская Еву, молча подвинулся, освобождая место. Блондин кивнул ему с бездонной благодарностью в глазах и пристроился рядом, так же оперевшись спиной о спинку кровати. Их плечи соприкоснулись, бедра, руки — теперь они были одним целым, живым, дышащим островком, на котором уместились все четверо. Воланд наблюдал за ними краем глаза. Он видел, как огромная, привыкшая сжимать оружие рука Фагота невероятно нежно поддерживает головку сына. Видел, как его пальцы, казавшиеся такими неуклюжими, поглаживают крошечную спину через одеяльце, выбивая тот самый, едва слышный ритм, под который, кажется, мог уснуть весь мир. Смотри-ка, — думал Воланд, и в его душе, истерзанной болью и страхом, медленно таяла еще одна льдинка. — А он умеет. Без всяких учебников. Просто... знает. Фагот, чувствуя его взгляд, повернул голову. Их глаза встретились над головами детей. Он не сказал ничего. Просто наклонился и коснулся губами виска Воланда. Потом, не останавливаясь, опустил голову и тем же беззвучным, долгим поцелуем прикоснулся к макушке Евы. И, наконец, его губы легли на всклокоченные темные волосики Адама. Это был немой ритуал. Освящение. «Мои. Все вы мои». Воланд почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он прикрыл глаза, вдыхая смешанный аромат — свой собственный, остывающий озон, сладость дочери, терпкость сына и несокрушимую, якорную грому Фагота. Усталость накрывала его тяжелой, но на этот раз не пугающей волной. Это была усталость не после битвы, а после долгожданной победы. — Они спят, — прошептал Фагот, его голос был глухим от сдерживаемых эмоций. Он снова посмотрел на Воланда, и в его серых глазах стоял немой вопрос, полный такой жгучей нежности, что у того перехватило дыхание. «Ты видишь? Ты понимаешь? Это — наше. Навсегда». Воланд не смог бы ответить, даже если бы попытался. Вместо этого он медленно, преодолевая слабость, склонил свою голову и положил ее на плечо Фагота. Его щека прижалась к твердой мышце. Они сидели в тишине, нарушаемой лишь ровным детским дыханием. Потом альфа тихо, почти невзначай, начал говорить, его губы шевелились у самого виска Воланда. — Смотри-ка на него, — он едва заметно кивнул на Адама, прижимая сына чуть крепче. Его большой палец осторожно провел по вздернутым, темным бровкам младенца. — Мои, черт возьми. Настоящий хмурый гномик. Прямо как у меня, когда ты в очередной раз отказываешься от завтрака. Воланд фыркнул, и теплота разлилась по его груди. Он сам, не отрывая головы от плеча Фагота, протянул свободную руку и коснулся крошечной ручки Адама, обхватывающей палец отца. — Гномик? Это в тебе отцовские инстинкты говорят? — Он прошептал в ответ. — А по-моему, он просто сосредоточенный. Как ты, когда думаешь, чтобы купить в магазине. — Его пальцы мягко погладили тыльную сторону ладони Фагота, лежащую на сыне. Фагот усмехнулся, и смех его был тихим, бархатным. Он перевел взгляд на Еву и, наклонившись, губами коснулся ее светлых волосиков, вдыхая запах. — А у нее... — Он прошептал, и его рука, лежавшая на Адаме, потянулась через Воланда, чтобы кончиками пальцев дотронуться до ресниц дочери. — Твои глаза. Точь-в-точь. Такие же ясные. Воланд повернул голову, чтобы их взгляды встретились, и его губы в этот миг оказались в сантиметре от губ Фагота. — Колючие? — Тихо спросил он, и его дыхание смешалось с дыханием альфы. — Нет, — альфа выдохнул, и его рука переместилась с ресниц Евы на щеку Воланда, заставляя того прикрыть глаза. — Задумчивые. Как у тебя, когда ты о серьезном думаешь. Тот же самый спокойный, пронзительный взгляд. Они немного помолчали, глядя на своих детей. — Значит, выходит, наш сын — это я, насупленный и недовольный, а наша дочь — это ты, задумчивая и спокойная? — Фагот пробормотал, его пальцы все так же лежали на щеке Воланда, а большой палец нежно проводил по коже под глазом. — Кажется, мы все перепутали, Воль. Омега приоткрыл глаза. В них плескалась усталая нежность. Он повернул лицо и губами коснулся ладони Фагота. — Определенно, — он прошептал в его кожу. — Характеры они твои, наверное, унаследовали. Оба упертые. Хотя, мы оба такие. — Его собственная рука, лежавшая на Еве, поднялась и запуталась в волосах мужа на затылке, слабо потянув его на себя. — Адам скорее в меня пойдет, такой же буйный... А Ева... она смотрит. Молча. Как ты, когда действительно зол. Фагот позволил ему притянуть себя ближе, пока их лбы не соприкоснулись. Он закрыл глаза, вдыхая тот же воздух. — Это не так уж и важно... — Прошептал блондин прямо в его губы. — Но Адам и правда весь в тебя. Воланд рассмеялся тихим, хриплым, счастливым смехом, от которого в груди Фагота что-то ёкнуло. — Боже, — он выдохнул, и его губы скользнули по уголку рта альфы в легком, почти невесомом поцелуе. — Мы создали двух упрямых гибридов. Нас ждут тяжелые времена, детектив. — Пусть, — Фагот ответил уже настоящим, глубоким поцелуем, но коротким, прерывистым, чтобы не разбудить детей. Его рука снова легла на руку Воланда, держащую Еву, полностью накрыв ее своей ладонью. — Справимся. Они замолчали, снова погрузившись в тишину, но теперь она была наполнена не словами, а языком прикосновений — сплетенных рук, соприкасающихся лбов, обещаний, данных кожей, а не голосом. И в этой тишине было все — и карта будущего, и отголоски их душ, смешанные в двух новых жизнях, и безмолвная клятва быть вместе, какой бы хаос эти жизни ни принесли.