Война на два фронта

Дом пах иначе. Знакомые ароматы озона, грозы и дерева тонули в густой, сладковатой ауре молока, детской присыпки и того особого, чистого запаха новорожденных, что витал в каждом углу. Воздух был плотным, наполненным тихими вздохами, кряхтением и прерывистыми всхлипами. Воланд стоял перед зеркалом в ванной, впервые за долгое время оставшись наедине с собственным отражением. Его тело... было другим. Чужим. Мягкий, еще не ушедший до конца живот, обвисшая кожа, испещренная алыми растяжками, как шрамы после битвы. Он провел ладонью по гладкой, но дряблой коже, и его взгляд упал ниже. Неожиданно для себя он фыркнул. Хриплый, но искренний смех вырвался наружу. — И правда, не убежал, — пробормотал он, глядя на собственное отражение. Какая-то детская, дурацкая радость от того, что он снова видит собственные ноги, и... все остальное. Маленькая победа в море усталости и неуверенности. Он вернулся в спальню чистый, намытый, но с легкой гримасой на лице. Фагот сидел на краю их постели, растрепанный, в той же помятой футболке, которую не менял, кажется, со дня выписки. От него несло потом, молоком и общей усталостью, но все его существо было сосредоточено на Еве, которую он бережно качал на руках, беззвучно шепча ей что-то, пока Адам мирно посапывал в своей кроватке. Воланд подошел и сел рядом, его бедро коснулось бедра Фагота. — Все висит, как на старом диване, — тихо и беззлобно констатировал он, глядя перед собой в пустоту. Альфа оторвал взгляд от Евы и уставился на него. В его запавших, усталых глазах не было ни капли согласия. Фагот медленно поднял на него взгляд. Он не ответил. Вместо этого он, не спеша, поднялся, осторожно, словно держал в руках самую хрупкую драгоценность, уложил спящую дочь в ее кроватку и поправил одеяльце. Потом так же медленно вернулся на кровать. Но вместо того, чтобы сесть рядом, альфа мягко, но настойчиво надавил на плечи мужа и уложил его на спину, прежде чем лечь рядом сбоку и нависнуть над ним, опираясь на локоть. — Фагот... — Начал было Воланд, но альфа уже запускал руки под его растянутую футболку. Ладони, шершавые и горячие, легли на его кожу. Воланд инстинктивно попытался натянуть ткань, чтобы прикрыть дряблую кожу живота, но Фагот мягко, но неумолимо отстранил его руку. — Дай, — тихо попросил он, и его пальцы принялись медленно, почти с хирургической внимательностью, исследовать его живот. Они скользили по растяжкам, ощупывали мягкий валик, вдавливались в податливую плоть. Воланд зажмурился, стыдливая краска залила его шею и щеки. Он пытался отвести взгляд, но Фагот наклонился ниже, и его губы коснулись его век, заставляя их сомкнуться. — Не прячься, — прошептал блондин прямо в его кожу. Его поцелуи, медленные и влажные, поползли вниз по щеке, к уголку губ, по линии челюсти. — Не надо. Он продолжал спускаться, и его щетина, колючая, но мягкая после недели забывчивости о бритве, заскользила по нежной коже шеи Воланда. Тот невольно вздрогнул, и из его груди вырвался сдавленный, хриплый смешок. — Щекотно, идиот... — Пробормотал он, пытаясь вывернуться, но Фагот лишь крепче прижал его к матрасу. — Молчи, — приказал альфа беззлобно, и его лицо, щека, губы уперлись в самый центр мягкого, обвисшего живота. Он прижался к нему всем лицом, как бы вдавливаясь в него, и сделал глубокий, шумный вдох. — Здесь они были, — его голос, приглушенный плотью омеги, прозвучал глухо и благоговейно. — Здесь росла наша вселенная. Два сердца. Он повернул голову, и щетина снова вызвала у Воланда непроизвольную дрожь и тихий смех, на этот раз уже более расслабленный. — Ты... Ты специально, — выдавил брюнет, его пальцы бессознательно вцепились в волосы Фагота. — Может быть, — Фагот приподнялся на локтях, снова глядя ему в лицо. Его серые глаза в полумраке спальни были серьезны и чисты. — Я целую каждую полоску на тебе, Воль. Каждый сантиметр. Потому что это — карта нашей победы. Ты не «старый диван». Ты — крепость, которую штурмовали почти девять месяцев. И вот она одержала оборону. И она прекрасна. Воланд смотрел на него, и его собственный смех затих в горле, сменяясь чем-то теплым и огромным, что сжимало грудь. Он не нашел слов. Вместо этого его рука потянулась к щеке Фагота, и он провел пальцами по колючей щетине. — Дурак, — выдохнул он, и в этом слове не было ничего, кроме смирения и любви. Фагот наклонился и поймал его губы в долгом, нежном поцелуе. В нем не было страсти, только бесконечная, почти отеческая нежность и благодарность. Благодарность за жизнь. За них всех. *** Второй месяц принес с собой не просто бессонные ночи, а настоящую пытку под названием «колики». По вечерам дом наполнялся душераздирающими, оглушительными криками двух младенцев, казалось, соревнующихся в громкости. Воланд, бледный, с трясущимися руками, часами носил на себе обоих сразу, а Фагот в отчаянии метался между грелками, каплями и интернет-советами, в итоге просто ложась на пол рядом с ними и напевая что-то бессвязное своим низким, успокаивающим голосом. Именно в этот кромешный ад и пришло напоминание в телефоне альфы — отпуск заканчивался. Его первый рабочий день наступил, как приговор. Утром Фагот, уже собранный, стоял в дверях, его лицо было искажено маской вины и беспокойства. За его спиной гремел дуэт двух неумолимых солистов. — Звони. В любое время. Я сорвусь с места и примчусь, — его голос был хриплым от недосыпа и почти мольбой. — Убирайся уже, — буркнул Воланд, прижимая к груди орущего Адама, в то время как Ева на его плече заходилась в новом витке плача. Его собственное лицо было серым от усталости. — Мы как-нибудь... выживем. Альфа, стиснув зубы, поцеловал на прощание мокрое от слез личико дочери, потом темноволосый макушку сына. Когда он потянулся к мужу, тот не позволил ему отстраниться, одной рукой притягивая его за плечи, а другой прижимая к себе Адама. Их поцелуй был коротким, отчаянным и соленым от слез и пота. И он не справился. Он едва выжил. К вечеру Воланд был похож на разбитую лодку, выброшенную на берег после шторма. Дети, словно сговорившись, не давали ему ни секунды передышки. В какой-то момент, пытаясь успокоить орущего Адама и уже начинающую хныкать Еву, он в отчаянии сгреб все подушки с кровати и дивана, соорудив посреди их ложа нечто вроде крепости, мягкого гнезда. Он завалил туда детей, лег рядом и, кажется, отключился на полчаса, прежде чем его разбудил тихий, но настойчивый вой Евы. Именно в этот момент, ближе к десяти, дверь приоткрылась. В спальню вошел Фагот, пропахший морозом, чужими запахами города и смертельной усталостью. Он замер на пороге. В свете ночника он увидел спящих в подушном гнезде детей и Воланда, который лежал на краю, раскинув руку поверх обоих свертков, словно пытаясь защитить их даже во сне. Его лицо было бледным, под глазами — глубокие, черные тени. Фагот бесшумно подошел, лег на кровать сзади и обнял его, прижавшись грудью к его спине. Воланд вздрогнул и повернулся в его объятиях, его пальцы впились в ткань футболки альфы. Он уткнулся носом в его шею, сделал глубокий, сдавленный вдох, словно вымывая из легких весь стресс, всю ярость и беспомощность прошедшего дня единственным знакомым запахом — запахом грозы и дерева, запахом своего альфы. Ни слова не было сказано. Ничего не нужно было объяснять. *** Июньское солнце щедро заливало светом спальный район, а воздух был густым и теплым. Четвертый месяц принес с собой не только лето, но и первое, робкое подобие рутины. Дети уже уверенно держали головки, их взгляды стали осознаннее, а воркование и агуканье иногда сменяли собой оглушительный рев. Именно эта относительная стабильность и дала Воланду приступ отчаянной храбрости. Взяв двухместную коляску, он в одиночку вывез Адама и Еву на их первую большую прогулку в парк, что был через дорогу от их дома. Поначалу все шло хорошо. Дети, убаюканные покачиванием и новыми впечатлениями, мирно разглядывали мир. Воланд даже позволил себе купить кофе в пластиковом стаканчике и присел на скамейку, чувствуя странную, почти забытую свободу. Я могу, — с удивлением подумал он, закрыв лицо солнцу. — Я один, но я справляюсь. Эйфория длилась ровно пятнадцать минут. Первым закапризничал Адам. Устав лежать, он начал выгибаться и хныкать, требуя смены позиции. Ева, всегда чуткая к настроению брата, тут же подхватила его нытье. Мирная прогулка превратилась в цирк с двумя дрессировщиками и одним, крайне измотанным, укротителем. Воланд, с трудом управляясь с коляской, пытался то покачать ее, то подсунуть Адаму погремушку, то погладить Еву по щеке. Ничего не помогало. Капризный хор набирал силу. Отчаяние, липкое и знакомое, начало подступать к горлу. И именно в этот момент зазвонил телефон. Воланд, почти не глядя, сунул руку в карман и нажал на зеленую кнопку, прижав трубку к уху. — Если это не ты, я вешаюсь на ближайшем дереве, — выдохнул он, не поздоровавшись. В трубке на секунду воцарилась тишина, а потом послышался знакомый, низкий голос, в котором тут же появилась тревога. — Воль? Что случилось? — Что случилось, что случилось... — Передразнил его Воланд, с отчаянием глядя на двух орущих наследников. — Твои дети, Фагот! Твои прекрасные, милые дети решили, что сегодня идеальный день, чтобы свести меня с ума! Я тут, как клоун, прыгаю вокруг них, а они орут дуэтом! Адам уже пятнадцать минут ноет, а Ева, глядя на него, завела свою шарманку! Я не могу даже кофе допить! Пока он говорил, в коляске произошло маленькое чудо. Адам, размахивая ручкой, случайно задел Еву по лицу. Та на секунду замолкла от неожиданности, а потом, вместо того чтобы расплакаться, ухватилась за его палец своим крошечным кулачком. Адам, почувствовав сопротивление, перестал хныкать и с удивлением уставился на сестру. На несколько секунд воцарилась хрупкая тишина. — Слышишь? — С горьким торжеством прошипел Воланд в трубку. — Тишина! Потому что он ее стукнул, а она его за палец поймала! Это какая-то первобытная коммуникация! Они друг друга успокоили лучше, чем я за последний час! Фагот на том конце провода тихо рассмеялся. Смех был усталым, но облегченным. — Ну, по крайней мере, они уже команда, — прокомментировал он. — Значит, скоро и начнут против нас заговор готовить. — Они его уже готовят! — Воланд провел рукой по лицу, наблюдая, как Ева не отпускает палец брата, а тот уже пытается его отобрать, и в воздухе снова запахло новой бурей. — Черт, они же сейчас опять орать начнут... Фагот, я не могу. Я так устал. Просто сидеть и смотреть, как они друг друга изучают... а потом орут... Каждый день одно и то же. Иногда мне кажется, что я сойду с ума в этих четырех стенах и в этом парке. Его голос дрогнул, выдавая ту самую, глубинную усталость, которую не снимешь одним сном. — Знаю, — голос Фагота стал тише и мягче. — Я знаю, родной. Слушай, у меня как раз обед. Где вы? В нашем парке? Я приеду. Привезу тебе того самого кофе, с сиропом, как ты любишь. И... кажется, я помню, что к такому кофе полагается круассан с шоколадом. Эти слова прозвучали как спасательный круг. Воланд на мгновение замер, вспомнив те самые, давние дни, когда этот блондин с неуклюжей настойчивостью пытался «прикормить» колючего омегу, подсовывая ему именно такие круассаны. — Да... — Сдался он тихо. — Мы на центральной аллее, у фонтана. Только... поторапливайся, а? — Уже бегу, — послышалось в трубке, и связь прервалась. Обещанные «десять минут» растянулись на добрых полчаса, но когда Фагот наконец появился в конце аллеи, вся накопившаяся досада у Воланда растаяла без следа. Блондин шел быстрым шагом, слегка растрепанный, в руках — картонный поднос с двумя высокими стаканами и бумажный пакет. Он подошел, его взгляд сразу нашел мужа, и на усталом лице расплылась улыбка. — Прости, задержался, — он сел на скамейку рядом, их плечи соприкоснулись. — Взял то кофе, как ты любишь. И... держи. — Он протянул пакет. Воланд заглянул внутрь. Там лежал идеальный, пухлый круассан, через трещинки на гладкой поверхности которого проступал темный шоколад. Тот самый. — Прикормить решил, как в старые добрые? — Буркнул он, но уголки его губ непроизвольно поползли вверх. Он отломил кусочек и отправил его в рот. Было так же сладко и невыносимо ностальгично. — Сработало же тогда, — Фагот усмехнулся и потянулся к коляске. — Ну, что у вас тут за бунт? — Он наклонился над детьми. Адам, увидев его, радостно залопотал, а Ева протянула к нему ручки. Фагот взял сына на руки, прижимая его к себе одной рукой, а другой осторожно погладил дочь по щеке. — Слышал, вы папу сегодня изводите? Нехорошо. Воланд, попивая свой новый, холодящий кофе с сиропом, смотрел на эту картину. Фагот, прижимающий к груди их сына, его большая рука, нежно касающаяся дочери. Он отломил еще кусок круассана и сунул его Фаготу в рот. — На, герой-спаситель. Заработал. Фагот, прожевывая, внимательно посмотрел на него. На его усталое, но смягченное лицо, на капельку шоколада в уголке губ. И что-то в его взгляне щелкнуло. Быстро, почти молниеносно, он наклонился, усадил немного удивленного Адама обратно в коляску и выпрямился. — Что, опять?.. — Начал было Воланд, но не успел договорить. В следующее мгновение его собственный стакан с кофе оказался на скамейке, а он сам был поднят в воздух. Фагот, не говоря ни слова, просто сгреб его в охапку, как перышко, и крепко прижал к себе, так что ноги Воланда беспомошно повисли в воздухе. — Фагот! Дурак, что ты делаешь?! — Взвизгнул он, но в его голосе не было ни капли злости, только смущенный, задыхающийся смех. Он инстинктивно обвил ногами его талию, вцепившись пальцами в его плечи. — Это, — Фагот проговорил прямо в его шею, его голос был густым от круассана и счастья, — за то, что ты здесь. За то, что терпишь их. И за этот чертов круассан. И тут раздался звук, который заставил их обоих застыть на секунду. Сначала тихий, потом все громче. Это смеялся Адам. Он сидел в коляске и, глядя на них, заливался счастливым, булькающим смехом. Его сестра подхватила — ее смех был более нежным, звонким, но не менее искренним. Воланд, все еще вися в объятиях Фагота, расхохотался. Это был чистый, легкий смех, которого не было слышно, кажется, целую вечность. — Слышишь? — Прошептал он, его губы в сантиметре от уха Фагота. — Твои дети одобряют твое идиотское поведение. — Наши дети, — поправил его альфа и, наконец, медленно опустил его на землю, но не отпустил, а просто ослабил хватку, чтобы они стояли, все так же плотно прижавшись друг к другу. — И они абсолютно правы. Они стояли, обнявшись, под смех своих детей и пристальные взгляды редких прохожих, и Воланду было плевать. Он прижался лбом к груди Фагота, чувствуя, как тот смеется — тихо, глубоко, от всего сердца. Это был не просто перерыв. Это было напоминание. Напоминание о том, что где-то под слоем усталости, пеленок и каши скрываются они — двое влюбленных идиотов, способных на дурацкие, спонтанные поступки. И это, черт возьми, было прекрасно. *** Шестой месяц принес в их дом не просто рутину, а некое подобие отлаженного, хоть и хрупкого, механизма. Адам и Ева уже не просто лежали в кроватках, а вовсю переворачивались на живот, пытались ползти и с любопытством тащили в рот все, что плохо лежало. Их крики сменились лепетом, капризы — осознанными требованиями, а сон стал длиннее и крепче. Их жизнь теперь была расписана по часам, и вечерний ритуал укладывания стал священным действом. В этот раз Воланд купал Адама, который с яростью барахтался в воде, пытаясь поймать резинового утенка, а Фагот, сидя на полу в ванной, мыл Еву, чьи светлые волосики, намокнув, темнели и закручивались в мелкие колечки. — Кажется, наш сын собирается утопить всю ванную, — сквозь шлепки и брызги прокомментировал Воланд, пытаясь удержать скользкое, извивающееся тельце Адама. — А дочь просто наслаждается спа-процедурами, — парировал Фагот, осторожно поливая спину Евы из ковшика. Та закрыла глаза с таким блаженным видом, будто она в дорогом салоне. — Вся в тебя. С твоей любовью к комфорту. Воланд фыркнул, но улыбка тронула его губы. Они работали в унисон, как хорошо слаженный механизм: передавали друг другу детей, чтобы вытереть, быстро одевали в пижамки, кормили. Когда оба ребенка, наконец, сонно зачмокали в своих кроватках, в спальне воцарилась та самая, драгоценная вечерняя тишина. Фагот, в одних спортивных штатах, свалился на кровать с глухим стоном, закинув руку под лоб. Воланд стоял у комода, разбирая свежее белье. Его взгляд упал на спину Фагота, на игру мышц под кожей, на знакомые родинки. И что-то внутри него сжалось — не болью, а тихим, нарастающим голодом. Голодом не по еде, а по прикосновениям, которые не были связаны с уходом за детьми. Он медленно подошел к кровати и сел на край, его бедро коснулось бедра Фагота. — Подвинься, — тихо сказал Воланд. Фагот с трудом приподнялся на локте, его усталые серые глаза вопросительно смотрели на омегу. Но Воланд уже действовал. Он лег на спину и потянул Фагота за собой, так что тот оказался сверху, опершись на руки по бокам от его головы. — Воль? — Голос Фагота был хриплым от усталости и внезапного напряжения. — Молчи, — отрезал Воланд. Его руки поднялись и запутались в его светлых, отросших за последние месяцы волосах. — Просто... помолчи. И он поцеловал его. Нежно, но настойчиво. Едва слышный, влажный звук их смыкающихся губ отозвался в тишине комнаты. Это был не страстный порыв, а медленное, почти робкое исследование. Воланд вел, его язык осторожно скользнул по губам Фагота, требуя и получая ответ. Ответный вздох, такой же тихий, и встречное движение. Фагот опустился ниже, его вес мягко прижал Воланда к матрасу. Их тела слились в единый силуэт в полумраке. Дыхание обоих участилось, превратившись в прерывистый, горячий шепот, смешивающийся в одно целое. Руки Фагота скользнули под тонкую хлопковую футболку брюнета, и тихий шорох ткани о кожу зазвучал для них как барабанная дробь. Его большие, мозолистые местами ладони легли на ребра, скользнули вниз, к еще мягкому животу, и их прикосновение было уже не утешительным, а собственническим, полным немого вопроса и признания. Воланд ответил стоном — глухим, подавленным, застрявшим в горле. Его собственные руки скользнули под резинку штанов блондина, впиваясь пальцами в напряженные мышцы ягодиц, прижимая его ближе. Трение джинсовой ткани Воланда о тонкий хлопок штанов Фагота рождало еще один слой тихих, возбуждающих звуков. Они двигались в такт этому немому ритму — медленному, ленивому, но неумолимому. Их бедра прижимались друг к другу, и между ними нарастало знакомое, давно забытое напряжение, тяжелое и сладкое. — Скучал, — прошептал Фагот, отрываясь от его губ. Его слова были едва слышны, просто горячее дуновение на мокрую кожу. Он прошелся губами по его челюсти, опустился к шее, к старой метке. Тихий, влажный звук поцелуя, смачный вздох, когда он втянул в себя его запах — озона, миндаля и просто кожи. — Боже... как же я скучал по тебе... Воланд в ответ лишь глухо застонал, выгибаясь навстречу его губам. Его пальцы впились в спину Фагота, легко царапая кожу. Весь мир сузился до этого островка постели, до шепота дыхания, шелеста ткани и гула собственной крови в ушах. Они были на грани... И тут, как по злому року, из кроватки Адама раздалось громкое, недовольное хныканье. Ева, всегда чуткая, тут же к нему присоединилась. Фагот замер, его лоб с глухим стуком упал на плечо Воланда. Из его груди вырвался сдавленный, почти яростный смешок, больше похожий на стон. — Ничего не меняется, — прохрипел он, и его дыхание обожгло кожу Воланда. — Все меняется, — поправил его Воланд, его голос дрожал от смеси разочарования и нежности. Он легонько оттолкнул его, и их тела разъединились с тихим шорохом. — Иди, герой. Твой сын зовет. А я пойду успокаивать твою дочь. Фагот с еще одним стоном откатился от него и поплелся к кроваткам. Воланд лежал, глядя в потолок, прислушиваясь к тому, как Фагот бормочет что-то Адаму, как тот потихоньку утихает. Он провел ладонью по своему лицу, по губам, еще хранившим вкус Фагота. Разочарование было горьким, но не полным. Потому что под ним шевелилось что-то новое — терпеливое и твердое. Они снова нашли друг друга. Ненадолго, всего на пару минут, но нашли. И это значило, что путь назад есть. *** Восьмой месяц принес в их дом не столько облегчение, сколько новую, особенную усталость — усталость от бега. Адам и Ева вовсю ползали, а их лепет становился все осмысленнее, требуя постоянного внимания и бдительности. Вечером, уложив наконец-то уснувших детей, Воланд стоял посреди спальни, разминая затекшую спину. Воздух был густым и спертым от дневной суеты, пахло детским кремом, яблочным пюре и их переплетенными запахами — остывающим озоном Воланда и терпкой грозой Фагота. Из ванной донесся звук шагов. На пороге появился Фагот. Он был босиком, в низко сидящих на бедрах серых спортивных штатах. Влажные светлые волосы темными прядями падали ему на лоб, и капли воды скатывались по груди и торсу на полотенце, перекинутое через плечо. От него пахло чистотой, его гелем для душа с нотками персика и той самой, якорной грозой, ставшей лишь отчетливее после мытья. Воланд, в своих растянутых домашних штанах и старой футболке, не услышал его приближения. Он просто стоял, глядя в окно на темнеющее небо, и его плечи были ссутулены под тяжестью дня. Именно в этот момент сзади подкрались руки. Большие, теплые, влажные от недавнего душа. Они обхватили его за талию, прижали к твердому, мокрому телу. Воланд вздрогнул всем телом, как от удара током. Его сердце на секунду провалилось в пятки, а потом заколотилось с бешеной силой. Со вздохом, полным неподдельного испуга, он рванулся вперед, но железная хватка не отпустила его. — Что ты подкрадываешься, как партизан?! — Его голос сорвался на фальцет, он пытался вывернуться, но Фагот лишь сильнее прижал его к себе, заставляя почувствовать каждую мышцу своего пресса, каждую каплю влаги на коже. — Не подкрадываюсь, — альфа приглушенно прохрипел ему в волосы, его губы коснулись затылка, и Воланд почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Стою на своем законном месте. Возле своего омеги. Брюнет перестал вырываться. Его дыхание выравнивалось, но сердце все еще колотилось. Он расслабленно обмяк в его объятиях, позволив голове откинуться назад, на его мокрое плечо. — Ага, и воняешь улицей, — буркнул он уже беззлобно, просто констатируя факт. Но его руки сами поднялись и легли на руки Фагота, сжимающие его талию. — Врун. От меня пахнет твоим гелем, — Фагот усмехнулся, и его смех был глухим, вибрирующим где-то в груди, прижатой к спине Воланда. — Соскучился, идиот, — пробормотал Воланд, уже не ворча, а почти признаваясь, поворачивая голову, чтобы их щеки соприкоснулись. Блондин ответил не словом. Он наклонился и поймал его губы в поцелуе. Сначала это было просто прикосновение, долгое и сладкое, смазанное от воды и тихого, довольного вздоха Воланда. Но усталость и тоска по друг другу сделали свое дело. Поцелуй углубился сам собой. Омега открыл рот с тихим, глухим стоном, их языки встретились — неторопливые, ленивые, но с нарастающей жаждой. Звук их дыхания, прерывистый и горячий, стал громче. Фагот прижимал его к себе все крепче, его большие ладони скользили по животу Воланда, опускались к пояснице, прижимая его так, что между ними не оставалось и миллиметра. Воланд совсем раскис, запутался пальцами в его влажных волосах, притягивая его ближе, ластясь к своему альфе. Он чувствовал, как тело становится ватным, горячим, размягченным этой лаской. И в этот миг полного расслабления, когда он уже почти забылся, он почувствовал это. Не щекотку. А странное, теплое, почти горячее подтекание. Оно было стыдным, обильным и неудержимым, заливая кожу на внутренней стороне бедер с неприятной, влажной отчетливостью. Он замер на месте, его губы застыли на губах Фагота. Дыхание стало тяжелым, прерывистым. И только сейчас, сквозь туман наслаждения, до него дошло — запах. Его собственный аромат раскрылся, стал густым, пьянящим, настойчивым, сладким, как перезрелый плод. И запах Фагота в ответ стал тяжелым, как перед грозой, с явственной металлической ноткой ярости и желания. С отвратительным, холодным пониманием Воланд оторвался от его губ. Его рука, почти без его команды, судорожно рванулась вниз, за пояс своих домашних штанов и трусов. Пальцы утонули в теплой, обильной, липкой влаге. Он выдернул руку, смотря на блестящие пальцы с видом человека, только что обнаружившего у себя неизлечимую болезнь. — Ах ты ж, ебаный... — Выдохнул он с беззлобным, почти научным интересом. С тем же отрешенным видом он вытер пальцы о свою футболку, оставляя темное, липкое пятно. И только теперь его тело отозвалось на осознание в полную силу — в паху туго, некомфортно налился кровью член, упираясь в ткань штанов. А напротив, он чувствовал ответную, гораздо более мощную и твердую выпуклость, которая была выше и теперь этот «кол» приходился ему прямо в низ живота. Воланд медленно перевел взгляд на детские кроватки. Адам и Ева спали, безмятежные и глухие к надвигающемуся на родителей гормональному апокалипсису. Он тихо, сдавленно фыркнул. — Ну, держись, герой, — прохрипел он и, вцепившись в мокрые волосы Фагота, с силой повалил его на кровать. Он взгромоздился на него сверху, оседлал его бедра, движения были грубоватыми, лишенными грации, продиктованными лишь отчаянной необходимостью. Он терся о него, о его твердый, мокрый от воды пресс, о его мощный, пульсирующий под тканью штанов член. Дышал он шумно, почти свистяще, приглушая звуки в подушку рядом с головой Фагота. Альфа не сопротивлялся. Его руки легли на его бедра, сжимая их, с явным усилием прижимая его ниже, усиливая трение. Он что-то бормотал ему в шею, бессвязное, пьяное от желания, его голос был низким, хриплым, как наждак: — Воль... ну ты и... черт... Чувствуешь, что творится?.. Воланд, путаясь пальцами в его волосах, дышал им в кожу, его речь была потоком самоиронии, пронизанной матами, прерывистой и горячей. — Дерьмо, а не ситуация... Член деревянный, а делать нихера нельзя... Весь мокрый, как сучка под забором, а эти два ангелочка... — Он кивнул в сторону кроваток, — спят, сволочи, не знают, какие их родители извращенцы... Хочу тебя, блять, наизнанку вывернуть, а приходится, как щенок... об ногу тереться... Он вжался в него особенно сильно, в последнем, отчаянном спазме, пытаясь хоть как-то утолить разрывающий его изнутри зуд, и потом без сил рухнул на него грудью, прижавшись ухом к его груди. Гулкое, частое сердцебиение альфы билось в такт его собственному. Под бедром он чувствовал его каменный, непокорный стояк, который покоился рядом с его собсвенным. Они лежали, глядя на детские кроватки, пытаясь дышать ровнее. Воздух в комнате стал густым и тяжелым, насыщенным их разгоряченными запахами, смешавшимися в один дурманящий, опасный коктейль. — Три дня, — тихо сказал Фагот, и в его голосе звучало только усталое принятие. Предстоящие семьдесят два часа растянулись перед ними, как бесконечная пытка. — Ага, — Воланд горько усмехнулся, его горячее дыхание обожгло кожу блондина. — Смотри, если ты в этом животном угаре перепутаешь и сунешь соску мне в рот вместо Евы, я тебе ее воткну куда подальше. Из груди Фагота вырвался сдавленный, хриплый звук, не то смешок, не то стон. Он лишь сильнее сжал его в объятиях, чувствуя, как по его спине бегут мурашки. Они были в ловушке. В ловушке собственной природы и своей же любви. И тишину спальни, нарушаемую лишь их тяжелым дыханием, теперь прорезал новый, пока еще беззвучный звук — отсчет времени до начала настоящего ада. *** Утро началось с того, что Фагот, не вставая с кровати, набрал номер. Голос у него был уставшим, но твердым. Воланд лежал рядом, уткнувшись лицом в подушку, одним глазом наблюдая за ним. Между ними, притихшие и безмятежные, посапывали Адам и Ева — ночью они подняли такой шум, что единственным решением было забрать их к себе. — Здравствуйте, — прохрипел Фагот, бормоча свой табельный. — У меня... ЦБН. Да. На три дня. Спасибо. Он положил телефон на тумбочку и со стоном уткнулся лицом в ту же подушку. — «Цикличная биологическая необходимость», — тут же прозвучал изматывающий, насмешливый голос Воланда. Он приподнялся на локте, его глаза блестели усталой игривостью. — Это они так теперь называют тот факт, что у меня жопа течет, как из ведра, а у тебя в штанах палка, которой можно гвозди забивать? Фагот только хрипло застонал в ответ. Воланд усмехнулся и, преодолевая слабость, протянул руку через спящих детей. Его пальцы легли на выпуклость в тонких домашних штанах альфы, обводя ее с преувеличенным, почти научным интересом. Ткань была натянута как кожа на барабане. Блондин вздрогнул всем телом, как от удара током, и отшатнулся, когда тёплые пальцы мужа обошли по кругу ужасно чувствительную головку. — Воль! — Он заворчал, но в его голосе не было ни капли злости, только сплошное изнеможение и обреченная нежность. — Прекрати. Сейчас не время для... тактильных исследований. — А когда время? — Воланд убрал руку, снова плюхнувшись на спину, и закрыл глаза с блаженным видом мученика. — Во время «цикличной биологической необходимости» как раз самое время изучать ее проявления. Особенно такие... монументальные. Он снова захихикал, но смех быстро перешел в стон. Он повернулся на бок, прижимая подушку к животу. — Боже, как же все горит... И эти двое... они как тигры-людоеды, чувствуют нашу слабость. Они сегодня сожрут нас заживо. Фагот перевел взгляд на спящих детей, потом на измученное лицо мужа. Его собственное тело было одним сплошным напряженным узлом, но где-то глубоко внутри шевельнулось что-то теплое и твердое, сильнее любого гормонального шторма. — Ничего, — прошептал он. — Пронесем. Как-нибудь. И они пронесли. Эти три дня стали испытанием на прочность, абсурдным марафоном на фоне гормонального урагана. Фагот, с его «монументальным проявлением», пытался укачать орущего Адама, бормоча ему бессвязные оправдания, покачиваясь с неестественной, деревянной грацией: — Папа сейчас немного... не в себе, сынок. У него... мм... — Он безнадежно замолкал, не в силах подобрать приличное слово. — Адам, я сейчас сам заплачу... — Это звучало на удивление правдоподобно. Воланд, проходя мимо с Евой на руках, наблюдал за этой сценой. Его собственная усталость была огненным клубком под кожей. Желание, острое и физическое, сводило скулы. Он подошел ближе, и его голос прозвучал хрипло, без привычной игривости, почти срываясь на низкий, животный шепот, обращенный скорее к самому себе и Фаготу, чем к ребенку: — Видишь этот кол у папы, Адам? — Он кивнул на откровенную выпуклость в штанах Фагота. — Так вот, я сейчас готов отдать полцарства, чтобы папа всадил его мне поглубже в задницу. По самые гланды. Воздух вырвался из легких Фагота со свистом. Он побагровел, глаза стали круглыми от чистого, неподдельного ужаса. — ВОЛАНД! — Его голос сорвался на фальцет. — Да ты с ума сошел! При ребенке! И тут случилось невероятное. Адам, чей плач был до этого оглушительным, внезапно смолк. Его большие, серьезные глазки уставились на Воланда, будто он действительно что-то понял из этой похабщины. Он перевел взгляд на смущенного до корней волос Фагота, потом снова на Воланда, и на его личике застыло выражение глубокомысленной, почти взрослой серьезности. Фагот, все еще красный, смотрел на сына с нарастающей тревогой. — Чёрт... Воль, он... он как будто понял. Слишком уж он серьезный стал. Воланд, глядя на внезапно затихшего сына, мрачно хмыкнул. Вся его едкая бравада разом улетучилась, оставив лишь горький осадок. — Да... — Коротко бросил он. — Понял, что родился в семье извращенцев. Пойдем, я ему кашу разогрею. Их последующие два дня уже не были наполнены такими острыми шутками. Это была тяжелая, изматывающая рутина, окрашенная в серые тона усталости и постоянного внутреннего напряжения. Они метались по квартире, как тени, выполняя действия на автомате: покормить, переодеть, поиграть, укачать. Разговоры сводились к односложным фразам: «Дай памперс», «Он срыгнул», «Я спать». Адам после того случая и впрямь вел себя необычно тихо и внимательно, словно анализируя происходящее, что лишь добавляло им обоим чувства вины и неловкости. Вечером третьего дня, когда гормональная буря наконец стала стихать, они сидели на кухне в полной тишине. Дети спали. — Больше никогда, — тихо, но очень четко сказал Воланд, уставившись в свою чашку с недопитым чаем. — Никогда, — безропотно согласился Фагот. — В следующий раз... я, наверное, просто привяжу его к ноге и буду так ходить. Будет меньше вопросов. Уголок губ Воланда дрогнул в подобии улыбки. — Ага... А я... Я, что, помимо привязки этого удава еще и пробкой закупориться должен?! Альфа прыснул тихим смехом. Воланд поднял на него взгляд. В его глазах не было ни юмора, ни раздражения — только глубокая, выстраданная усталость. — Вот уж не думал, что мы начнем собирать коллекцию взрослых игрушек ради этого. — Брюнет горько усмехнулся и отодвинул кружку. На кухне повисла блаженная тишина, что обволакивала их нежной патокой. — Нет... В следующий раз, — Воланд пододвинулся к мужу и прижался лбом к его груди, — давай договоримся, что они в это время будут у Геллы. У нее же всего один... Пусть познает радость многодества. Фагот, тихо усмехнувшись, обнял его и тяжело вздохнул, втягивая в себя уже не пьянящую сладость течки, а просто запах своего уставшего омеги. — Договорились.