Война на два фронта

Луч утреннего солнца, пробивавшийся сквозь щель в шторах, упал прямиком на лицо Воланда. Он зажмурился и с тихим стоном попытался перевернуться на другой бок, но его движение остановила маленькая, теплая тяжесть, раскинувшаяся на его груди. Ева, его светловолосая дочь, спала, уткнувшись маленьким носиком в его шею, ее пухлые пальчики вцепились в ворот его растянутой майки. Ровно в шесть ноль-ноль утра квартиру огласил не крик, а требовательный, властный рев. Это был Адам. Его серые глаза, точь-в-точь как у Фагота, уже были широко открыты, и он с яростью тряс прутья своей кроватки, словно заключенный, требующий свободы. Рядом Фагот, чья некогда идеально уложенная зализанная стрижка за год превратилась в растрепанную львиную гриву, закрывавшую уши и впивавшуюся в подушку, просто издал протяжный, животный стон и натянул одеяло на голову. — Твой выход, «шелковый», — хрипло проскрипел Воланд, не открывая глаз. — Твой наследник зовет на бой. Фагот с трудом оторвал лицо от подушки. Щетина густо покрывала его челюсть. Он выполз из кровати, споткнувшись о пластикового жирафа, и поплелся к кроватке. Но прежде чем подойти к Адаму, он наклонился к Воланду и, все еще сонный, коснулся губами его виска. Быстро, почти невзначай, но это вошло в привычку — постоянное, почти неосознанное физическое подтверждение: «Я здесь. Все еще с тобой». Их утро было отлаженным хаосом, рожденным за год практики. Квартира, когда-то бывшая образцом аскетичного порядка Фагота, теперь напоминала филиал магазина детских товаров после землетрясения. Повсюду валялись яркие пластиковые игрушки, на полу лежал мягкий пазл-коврик, а на комоде, рядом со служебным жетоном Фагота, гордо красовалась погремушка в виде пчелы. Пока альфа, борясь с собственным желанием заснуть стоя, пытался надеть на извивающегося Адама подгузник, Воланд осторожно переложил Еву в ее кроватку и поплелся на кухню. По пути его взгляд упал на пустую баночку из-под витаминов на полке. Курс, прописанный после родов, давно закончился, но рука все равно потянулась к ней сама собой, прежде чем он спохватился. Отголосок той, недавней, хрупкой слабости. Брюнет налил в две бутылочки смеси и достал две пюрешки, его движения были автоматическими, выверенными месяцами. Он уже не читал инструкции на банках и не паниковал, если вода была на градус холоднее. Опыт и хроническое недосыпание закалили его. — Он опять пытался укусить меня за палец, — доложил Фагот, появляясь на кухне с Адамом на руке. Мальчик, темноволосый и сероглазый, с упрямым взглядом, уже вовсю пытался дотянуться до кружки на столе, громко возмущаясь ограничением своей свободы. Характером он был весь в отца — дерзкий, буйный, независимый циник в годовалом теле. Воланд, с тенями под глазами, но с привычной сноровкой, взял у него сына и усадил в детский стульчик, сунув ему в руку ложку и баночку с пюрешкой. Потом принялся кормить проснувшуюся Еву. Девочка с пшеничными волосиками и ясными, спокойными голубыми глазами Фагота сосредоточенно трапезничала, ее внимательный взгляд был устремлен на папу. — В тебя, — буркнул омега, ставя рядом с баночками пюрешки готовые смеси. — Весь в тебя. Упертый. — Скорее, в тебя, — поравил блондин, становясь рядом с дочерью и ловко самолетиком отправил ей маленькую ложку еды в рот. — Остался бы с вами. Да опять опаздываю... — Ничего нового, — спарировал Воланд. Его взгляд скользнул по лицу мужа, выискивая не усталость, а тень того самого, старого страха — страха опоздать, не успеть. Он видел, как Фагот старается: эти утренние поцелуи, попытки приходить раньше. Но за стеной этих стараний все равно виднелся абрис тюремной решетки — его работы, его долга, который раз за разом уводил его прочь. Фагот, наконец одолев пуговицы своей рубашки, накормил парой ложек и Еву и Адама, мягко поцеловал каждого в макушку и задержался у поджатых губ мужа. — Постараюсь быть пораньше. — Обязательно, — Воланд кивнул, глядя ему вслед. Но в его глазах, помимо усталой любви, читалась глубокая, знакомая покорность судьбе. Он оставался генералом на поле боя под названием «быт». Дверь закрылась. Тишина, длившаяся ровно три секунды, сменилась возмущенным ревом Адама, понявшего, что его лишили самого интересного развлечения — карабкаться по уходящему на работу альфе. Воланд вздохнул, поднял его на руки и понес мыть. Битва только начиналась. Спасителем явился Азазелло, привезший Геллу и их сына Мишу, который был на два месяца старше и смотрел на годовалых малышей с высоты своего опыта, пытаясь отобрать у Адама мячик. Пока дети, на удивление, устроили относительно мирные, если не считать редкие возмущенные возгласы Адама, игры в манеже, омеги устроились на кухне. Воланд с наслаждением сделал первый глоток горячего, крепкого кофе — его личный наркотик выживания. — Ненавижу эти дни, — выдохнул Воланд, ставя кружку. — Он уходит, а я остаюсь тут один в этом цирке. И ведь понимаю, что он не в кино идет, а пашет как лошадь. Но черт возьми, Гелл, я с ума сойду. Иногда мне кажется, мы с ним живем в двух разных вселенных, которые никогда не сойдутся. Я там был своим, — он махнул рукой в пространство, за окно, — знал каждый запах страха на допросе. А здесь... здесь я иногда ловлю себя на том, что завидую ему, уходящему в тот мир. И ненавижу себя за эту зависть, потому что мой мир — вот он, самый главный. Самый... липкий. Гелла, с мудрым пониманием в глазах, отпила свой чай. — Азазелло в прошлую командировку на неделю уезжал. На третий день я разговаривала с кактусом. Полноценный диалог, с вопросами и ответами. Так что я тебя понимаю. — А потом он приходит, — Воланд провел рукой по своим отросшим волосам, — и я... я чувствую не только облегчение. Я злюсь. Страшно злюсь. Сижу тут весь день, как заводная кукла: покорми, переодень, убери, поиграй, не дерись, не лезь, не плачь... А он... он там, в своем мире, где есть другие взрослые, где есть адреналин, где можно просто... помолчать. И я боюсь, что однажды сорвусь и устрою ему истерику на пустом месте, когда он просто засунет ключ в замок. В этот момент из гостиной донесся возмущенный рев. Воланд, не прерывая речи, поднялся, подошел к манежу, где Адам пытался отобрать у Миши машинку. — Адам, — его голос прозвучал устало, но без злости. — Делимся. У тебя много игрушек, не будь жадиной. Миша у тебя в гостях. Ты же играешь в его игрушки, когда мы у него в гостях, вот и ты делись с ним, пока он у тебя. — Он поднял с пола другую машинку и сунул ее сыну. Адам, на секунду задумавшись, принял новую игрушку, и буря миновала. Воланд вернулся к столу. — Видишь? Вечный переговорщик. — Это не ревность, Воль, — мягко сказала Гелла. — Это выгорание. Ты несешь колоссальную нагрузку, находясь в четырех стенах. И его вины тут нет, и твоей — тоже. Это просто... данность. — Данность, которая меня бесит, — проворчал Воланд, но его взгляд смягчился, когда он увидел, что Ева, сидя в манеже, тянет к нему ручки, капризно хныча. Он снова встал, подошел и взял ее на руки. — Ну что ты, принцесса? На ручки захотела? — Его голос, только что полный раздражения, стал низким и воркующим. Он прижал дочь к плечу, и та тут же утихла, уткнувшись ему в шею. — Вот видишь, — он повернулся к Гелле, качая Еву на руках, — они как термостаты. Чувствуют, когда я на грани, и сразу вешаются на меня, чтобы окончательно не взорвался. Он ловко управлялся с дочерью на одной руке, другой поправляя сбившийся пазл под ногами, и в этих движениях была не просто сноровка, а глубокая, выстраданная связь. Несмотря на усталость и раздражение, его прикосновения к детям оставались нежными, а воркование — искренним. Это был его якорь. И его крест. — Знаешь, что самое пиздецовое? — Он вдруг горько усмехнулся. — Что эти двое, — он кивнул в сторону своих детей, — получились у нас в самый ебанутый момент. На эмоциях, на гормонах, считай по пьяни, в течку... Клоунада, а не зачатие. И теперь он, — брюнет снова махнул рукой в сторону двери, в которую ушел Фагот, — пропадает на работе, а я сижу тут с этими спиногрызами вместо того, чтобы тоже гоняться за ублюдками. Я сам себя в эту клетку загнал. Гелла отпила чай, ее взгляд стал острым, почти врачующим. — Ты так думаешь? Думаешь, что он запер тебя в этой клетке? — А как еще? — Воланд пожал плечами. — Я из нее выхожу только для того, чтобы с детьми погулять... И то... Одному тяжело... Их двое, а я один... Гелла внимательно смотрела на него. — Может, тебе стоит иногда выбираться? Оставить ему детей на вечер, сходить куда-то одному? Воланд горько усмехнулся. — Чтобы он, пришедший с работы, остался с двумя орущими дикарями? Да он через час на стену полезет. Нет, это не выход. — Он вздохнул и посмотрел в окно. — Просто надо пережить. Как и все в этой жизни. Девушка тяжело вздохнула и несного помолчала, будто давала тишине вокруг на них напитаться важностью момента. — Вот, что я тебе скажу, даже если ты оставишь ему уставшему детей, он будет чертовски рад провести время с ними и дать тебе возможность отдохнуть. Брюнет ничего не ответил на эти слова, лишь странно фыркнул. — Расскажу тебе кое-что. — Тихо сказала Гелла. — Мне как-то в четыре утра звонил твой муженек. Полуживой от ужаса. Умолял о помощи. Не для себя. Для своего омеги. Которого он не смог защитить. Воланд замер. Воздух в кухне стал густым. — Он... — Гелла сделала паузу, глядя на него прямо. — Он не просто переживал. Он разговаривал со мной, сидя на полу в ванной, и рыдал, Воль. Рыдал, потому что не мог до тебя достучаться. Потому что ты смотрел в потолок, а он разбивался об эту стену каждый день. Каждый час. И знаешь, о чем он меня умолял? Умолял быть осторожнее с тобой. Говорил: «Он очень хрупкий сейчас». Он боялся, что мое присутствие тебя добьет. И одновременно надеялся, что оно станет тем якорем, который вернет тебя к жизни. Воланд сидел, не двигаясь. Он смотрел на Геллу, но не видел ее. Он видел то самое, давнее утро, ее приход. Ее спокойные, умные глаза. И теперь эти глаза обрели новый, страшный и прекрасный смысл. — Он... — голос Воланда сорвался. — Он так и сказал? Хрупкий? — Так и сказал, — кивнула Гелла. — И он был прав. Но он рискнул. Ради тебя. Потому что ты был его кислородом, Воль. Его тихой гаванью. И он боролся за тебя так, как не боролся, наверное, ни за кого в жизни. Он сражался с твоими демонами, когда у тебя не было на это сил. Так что не говори, что он тебя запер. Он тебя отстоял. Ценой собственного покоя. А эти «спиногрызы»... — Она с нежностью посмотрела в гостиную, — ...они не следствие клоунады. Они — трофей, который вы вдвоем вынесли с той войны. Воланд ничего не ответил. Он встал, подошел к манежу, где Ева снова тянула к нему ручки. Он взял ее на руки, прижал к плечу, инстинктивно прильнув к ее тонким волосикам, ища запах, которого не хватало — запаха грозы и дерева. Воланд стоял, качая дочь, и его взгляд был устремлен в стену, но видел он не ее, а прошлое. Теперь оно было окрашено в новые, жуткие и пронзительные цвета. Он всегда видел свою боль, свой страх. А оказалось, что рядом, в той же тьме, Фагот сражался с его демонами голыми руками. — Он... скрывал от меня беременность, — тихо, не глядя на Геллу, сказал Воланд. Это было не обвинение, а констатация страшного факта, который теперь обрел новое измерение. — Да, — Гелла не стала отрицать. Ее голос был мягким, но безжалостно честным. — По указанию врача. Любой стресс мог спровоцировать выкидыш. А твое состояние... Воль, ты был на грани. Фагот стоял перед выбором: сказать правду и рискнуть тобой и ребенком, или солгать. Он выбрал ложь. Не чтобы манипулировать. А чтобы дать вам обоим шанс. Он взял на себя всю тяжесть этого решения и всю вину, которая за ним последует. Он был готов к тому, что ты возненавидишь его, когда все узнаешь. Но это был расчетливый риск. Лучше ненависть, чем... пустота. Воланд закрыл глаза, прижимая к себе дочь. Он вспомнил тот день, когда сам все понял. Не ярость, не предательство, а странное, ледяное спокойствие. А потом — щемящую волну облегчения, что эта новая жизнь внутри него стала его якорем, вытянувшим его из небытия. Он никогда не думал, что за этим стояла такая отчаянная, отчасти циничная, но до глубины души жертвенная логика. — Он играл в бога, — прошептал Воланд. — Он играл в единственное, во что мог играть, — поправила Гелла. — В последнюю надежду. Он спасал свою семью. Пусть шельмуя, пусть обманывая. Но он спас вас. Всех троих. И продолжает спасать, — она указала взглядом на его руки, обнимающие Еву. — Просто теперь его методы другие. Он не сидит с тобой в четырех стенах, потому что хочет сбежать. Он пашет на работе, потому что хочет, чтобы у этих стен была крыша, чтобы в холодильнике была еда, а у вас с ним было будущее, в котором не придется бояться за завтрашний день. Воланд медленно повернулся к ней. Глаза его блестели от непролитых слез, а в горле стоял ком. — И что мне теперь с этим делать? С этим... знанием? — Его голос звучал сломанно. — Я не могу просто взять и перестать злиться. Я не могу выключить этот страх, когда он задерживается! Это... физиологично. — Никто и не просит тебя выключать, — Гелла покачала головой. — Просто... дай ему немного доверия. Не как надзирателю, который тебя здесь запер. А как солдату, который держит твой тыл. Ты имеешь полное право на свою усталость. И он — на свою. Вы просто воюете на разных фронтах. И сегодня, — она многозначительно посмотрела на часы, — судя по всему, на его фронте опять жарко. Как по сигналу, в гостиной раздался новый визг — на этот раз Миша, не поделивший с Адамом очередную игрушку. Воланд вздохнул, поставил Еву в манеж и с видом человека, идущего на плаху, направился в их сторону. Разговор был исчерпан. Семена были брошены в почву, удобренную усталостью и обидой. Теперь им предстояло прорасти. И когда несколько часов спустя, глубокой ночью, в квартире прозвучал ключ, а на пороге возникло избитое, уставшее до нечеловечности лицо Фагота, эти семена дали свои первые, ядовитые всходы. Вся та ярость, что копилась в Воланде весь день, уже не была слепой. Она была прицельной. Он злился не просто на работу. Он злился на ту войну, которую Фагот вел за них. На его жертвы. На его молчаливое принятие всей тяжести их мира. И на свой собственный, беспомощный страх, который эта жертвенность лишь усугубляла. И от этого его гнев стал лишь острее, горше и беспощаднее.