Война на два фронта

Фагот вернулся поздно. Не просто задержался, а пришел в тот час, когда даже шумный город за окном начинал приглушать свой голос. И не просто уставший. Он был разбит. Воланд, дремавший в кресле под мерное сопение двух наконец-то уснувших детей, вздрогнул от звука ключа в замке. Он потянулся к настольной лампе, и мягкий свет выхватил из темноты фигуру в дверном проеме. Лицо Фагота было бледным под сходящей щетиной. Рассеченная бровь сочилась сукровицей, ссадина на скуле уже затянулась темной корочкой, а губа была безобразно распухшей и разорванной. Его рубашка была порвана на плече, а взгляд, обычно такой собранный, был пустым и уставшим до самого дна. Воланд медленно поднялся. Сначала в его глазах был только шок, леденящая пустота. Потом, как химическая реакция, по ним пробежала волна такого чистого, беспримесного гнева, что воздух в комнате словно сгустился. Он не бросился к нему. Он подошел медленно, целенаправленно, каждый шаг отдавался гулко в тишине. Он остановился вплотную перед Фаготом, который стоял, не двигаясь, словно ожидая приговора. Резким, почти грубым движением Воланд вцепился пальцами в его подбородок, заставив того поднять голову. Его пальцы впились в кожу, оставляя белые следы. — Красиво, — прошипел Воланд, его голос был низким и ровным, но от этого лишь страшнее. Он повертел его голову из стороны в сторону, изучая каждую ссадину, каждый синяк с холодной, хищной внимательностью. — Очень живописно. Прямо картина маслом. «Герой после боя». Его свободная рука поднялась и с силой ткнула пальцем в неповрежденное плечо Фагота — не удар, а резкий, болезненный тычок, заставляющий того непроизвольно отшатнуться. — Это что, новый способ самоутвердиться? — Его голос начал набирать громкость, сдавленная ярость прорывалась наружу. — Приползти домой весь в крови и синяках, чтобы я опять... чтобы я... — Он не договорил, сжав зубы. Его рука с подбородка переместилась, чтобы схватить его за воротник порванной рубашки, не столько чтобы ударить, сколько чтобы встряхнуть, вложить в него всю свою накопившуюся за день дрожь и ужас. — Задержание... — Начал было Фагот глухим, автоматическим тоном, глядя куда-то мимо него. — ЗАТКНИСЬ! — Воланд рявкнул ему в лицо, и наконец в его глазах вспыхнули слезы — слепы бешенства и беспомощности. — Не смей! Не смей мне это говорить! Видишь это?! — Он одним движением сорвал с него пиджак и швырнул его на пол. — Ты приносишь это сюда! В наш дом! К нашим детям! И думаешь, что «задержание» всё объясняет?! Он тяжело дышал, его грудь ходила ходуном, а пальцы все еще сжимали ткань его рубашки. Вся его фигура была одним сплошным напряженным нервом. Фагот, не говоря ни слова, скинул ботинки. Движения его были медленными, перегруженными. Он попытался пройти в ванную, но Воланд мало того, что держал за грудки, так еще и преграждал ему путь, закрывая собой проход. — Дай пройти, Воль, — глухо произнес альфа. — Я... я просто хочу умыться. — Нет, — отрезал брюнет. Его глаза горели. — Сначала посмотри на себя. Хорошо посмотри! Потом пойдешь умывать свою геройскую кровь. Он схватил его за рукав порванной рубашки и повернул к зеркалу в прихожей. — Вглядись! Видишь? Это не царапина. Это могло быть все. Понимаешь? ВСЁ! Фагот молча смотрел на свое отражение, на его разгоряченное, искаженное гневом лицо позади. Он видел, как дрожат руки Воланда, вцепившиеся в его рукав. — Задержание, — монотонно повторил он свой заученный ответ. — Наркопритон. Я в порядке... — В порядке он... Зато я не в порядке. У нас тут, знаешь, не самый спокойный вечер! — Брюнет с силой развернул его к себе. — Двое детей, которые орали с перерывами на сон! Адам пытался разобрать пульт от телевизора, а Ева три раза обделалась, потому что у нее, блять, режутся зубы! И я один! Один, Фагот! И знаешь, что я чувствую, когда вижу тебя в таком виде? Не гордость за героя. А страх! Глухой, животный страх! Сегодня — фингал под глазом и разбитая губа, а завтра? Завтра в эту дверь постучится твой напарник, чтобы сообщить, что тебя нет! — Его голос снова сорвался, и он с силой толкнул Фагота в сторону ванной. — Иди уже, смой с себя эту... Боевую раскраску... Фагот, пошатываясь, зашел в ванную и тяжело опустился на краешек ванны. Звук льющейся воды оглушительно громко разнесся по ночной тишине. Воланд не ушел. Он стоял в дверях, наблюдая, как тот моет лицо, как вода смывает сукровицу, обнажая свежую, красную рану. — Мне не нужны твои обещания, что ты будешь осторожнее, — тихо сказал омега, его голос внезапно сломался, став уязвимым. Он подошел ближе, взял вату и антисептик. — Это ложь, и мы оба это знаем. Он прикоснулся прохладной ватой к рассеченной брови. Фагот вздрогнул, но не отдернулся. Его плечи были напряжены. — Мне нужен ты, — Воланд выдохнул, и его дыхание смешалось с паром от воды. — Просто ты. Живой. Вот этот, — он ткнул пальцем в его плечо, — идиот, с его дурацким упрямством и его... его молчаливым героизмом. Целый. Невредимый. Он замолчал, смазывая йодом рану, и альфа почувствовал, как по его щеке скатывается горячая капля — не его кровь, а слеза Воланда. — Адам... он смотрит на тебя, как на божество какое-то. Ева заливается смехом, когда ты ее подкидываешь. Они... они тебя обожают. — Голос его окончательно сорвался. — И я... Мы нуждаемся в тебе. Так что, будь осторожен, придурок. Пожалуйста. Фагот поднял на него взгляд. В его усталых серых глазах не было оправданий. Там было понимание. Глубокое, болезненное. И огромное, немое облегчение от того, что его не ломают, а принимают. Со всеми его рисками и его долгом. Он медленно поднялся, капля воды скатилась с подбородка ему на грудь. Он не сказал ни слова. Просто осторожно взял лицо Воланда в свои еще влажные ладони и прижался лбом к его лбу. Они стояли так, дыша в унисон, два остова, источенные усталостью и страхом. — Знаю, — наконец прошептал Фагот. — Знаю, что нужен. Это и держит. Воланд выдохнул, и его руки обвили его шею. — Гелла приходила сегодня. Фагот лишь кивнул, его пальцы вцепились в спину Воланда. — Она... рассказала, как ты звонил ей тогда. — Брюнет сделал глубокий вдох. — Я знал, что ты звонил. Но я не знал... — Его голос дрогнул, — ...не знал, что ты рыдал. Что ты сидел на полу в ванной и разбивался в дребезги. Руки Фагота на секунду замерли, впившись в его футболку. — Не надо, — глухо пробормотал он. — Надо, — Воланд отстранился, чтобы посмотреть ему в глаза. — Я все эти месяцы думал, что один так... изломан. А ты... ты носил это в себе. Молча. Как и сейчас. Ты до сих пор носишь. Он поднял руку, и его пальцы, все еще дрожащие от недавней ярости, но теперь с нежностью, коснулись щеки Фагота. Он провел подушечкой большого пальца по неповрежденной скуле, ощущая под кожей напряжение челюсти, затем медленно, осторожно повел пальцем вдоль линии брови, чуть выше раны. — Сегодня Адам... — Голос омеги дрогнул, но теперь уже с отзвуком усталой нежности. Его ладонь полностью легла на щеку альфы, пальцы утонули в мокрых у висков прядях. — Он впервые сам поднялся на ноги, держась за диван. Постоял, качался, как пьяный матрос, а потом... потом сделал два шага. Два, Фагот. — Его большой палец провел по выступающей скуле, словно пытаясь стереть с нее следы усталости. — Потом шлепнулся на задницу так, что я аж подпрыгнул. А он... он сидит и хохочет, этот безумный, как будто это было самое веселое приключение в его жизни. Фагот застыл, его уставшие глаза широко раскрылись, в них мелькнуло что-то похожее на боль от того, что он это пропустил. Он прикрыл веки, прижимаясь к ладони Воланда. — А Ева... — Воланд продолжил, и по его лицу пробежала тень утомленной улыбки. Его вторая рука поднялась, и теперь он держал лицо Фагота в обеих руках, как самую хрупкую и ценную вещь в мире, его большие пальцы нежно гладили виски. — Решила, что будет есть сама. Весь стол, ее стульчик, пол, она сама, Адам... даже я — всё было в этой каше. Пришлось обоих срочно тащить в ванну, устраивать внеплановое плавание с этими дурацкими уточками. Они там так хохотали, плескались... — Он наклонился ближе, его лоб почти касался лба мужа, а пальцы продолжали свой немой массаж, разглаживая морщины напряжения. — А тебя не было. И я подумал... черт, он опять где-то там, где может его не стать. И он пропустит это все. Все эти дурацкие, липкие, самые важные моменты. Фагот закрыл глаза, его лицо исказилось от боли и сожаления. Он повернул голову, прижимаясь губами к ладони Воланда, зажавшей его щеку. — Воль... — Я не для упреков, — перебил его брюнет, его дыхание смешалось с дыханием альфы. Он сместил руки, чтобы его пальцы обхватили затылок Фагота, вцепились в мокрые у корней волосы, притягивая его еще ближе, пока их лбы не соприкоснулись. — Просто... чтобы ты знал. Чтобы помнил, ради чего возвращаешься. Не ради меня. Ради этих двух шагов и вот этого липкого стола. Ради их смеха... Они стояли так, в немом диалоге кожей и дыханием. Руки Воланда не отпускали его голову, пальцы медленно водили по коже за ушами, по линии роста волос, заставляя Фагота бессознательно расслабиться под этим настойчивым, успокаивающим прикосновением. Фагот так и не сказал ни слова. Просто осторожно взял лицо омеги в свои ладони и прижался лбом к его лбу. Они стояли так несколько секунд, два уставших, израненных войной под названием «жизнь» человека, делясь одним дыханием. Брюнет тяжело вздохнул и открыл было рот, чтобы что-то сказать, но альфа, нагло перебил его, оторвав Воланда от пола и прижав к себе с такой силой, что у того перехватило дыхание. Он не говорил ничего. Просто впился в его губы в долгом, глубоком, почти отчаянном поцелуе, в котором было все — извинение, благодарность, обещание и та самая, неубиваемая любовь. — Клянусь, — прошептал Фагот, отрываясь, его лоб вновь прижался ко лбу Воланда. Он слабо невесело усмехнулся. — Буду приходить живым и невредимым, ради вас... Ради тебя. — Ты уж смотри, — буркнул Воланд, но в его ворчании уже не было прежней колкости, лишь усталая, облегченная покорность. — Я без тебя буду ужасным, нервным отцом, дети мне явно не будут благодарны. Фагот сипло засмеялся, и в этом звуке снова появилась жизнь. — Ты прекрасный отец, — он запечатал эти слова глубоким поцелуем с горечью крови на губах, солоноватым вкусом слез и бездной облегчения. Когда они наконец разъединились, Воланд остался в его объятиях, прижавшись лбом к его груди, слушая бешеный стук сердца, постепенно замедляющийся. — Как они? — Тихо спросил Фагот, его губы коснулись волос омеги. — Спят. Адам, раскинувшись как звезда. Ева свернулась калачиком, как ты. — Воланд слабо улыбнулся. — Оба сегодня без тебя обходились, но... им не хватало твоего запаха. Я давал им твою футболку. Фагот издал сдавленный звук, не то смех, не то стон, и притянул его еще ближе. — Скоро выходные, — прошептал он. — И все выходные буду с вами. — Ты доживи до этих выходных, — буркнул Воланд в его грудь. — Мне твой труп на руках не нужен. И в этот самый момент, как по злому року, из спальни донесся сначала одинокий, нерешительный всхлип, а через секунду — второй, более требовательный. И вот уже дуэт из двух возмущенных голосов огласил квартиру, требуя внимания. Воланд с глубоким, театральным вздохом отстранился. — Ну вот. Снова вызывают... Фагот покачал головой, но на его лице впервые за вечер появилась искренняя, довольная улыбка. — Пошли. Вместе. И они пошли — два уставших, израненных человека, плечом к плечу, навстречу новому витку ночного хаоса. Но теперь они шли, зная, что за спиной у каждого — не просто быт или работа, а целая вселенная из маленьких побед и детского смеха, ради которой стоило возвращаться живым. Всегда.