Война на два фронта

Дни, следующие за той ночью, сгустились, как бульон. Неприязненные, плотные. Рана на губе Фагота затянулась багровым шрамом, но более глубокая рана — взаимная, невысказанная обида — до сих пор сочилась тихо. Он старался приходить раньше, брал на себя больше, но в его движениях была неестественная скованность, будто он ходил по краю пропасти, боясь оступиться и снова вызвать шквал. Воланд видел это. Видел и злился на себя, на свою несдержанность, на этот ком страха, что снова встал у него в горле. Они двигались вокруг друг друга, как две уставшие планеты на одной орбите, касаясь лишь по необходимости — передать ребенка, сменить подгузник, молча договориться, кто моет посуду. Именно в одно из таких тяжелых, серых утра это и случилось. В гостиной, залитой мерцающим светом телевизора, где бездумно прыгали мультяшные зверюшки, царил привычный хаос. Ева, капризная от набухающих десен, устроилась на руках у Воланда, уткнувшись мокрым лицом в его шею. Он сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, в самой гуще разбросанных игрушек, и автоматически, одной рукой, качал дочь, другой пытаясь собрать разбежавшиеся детали от пирамидки, которую увлеченно разбрасывал Адам. Его мысли были далеко — он снова прокручивал вчерашний молчаливый ужин, искал в памяти Фагота не усталость, а упрек, и злился от того, что не находил. Адам, тем временем, ползал рядом. Его темная головка с серьезными, нахмуренными бровями отца была опущена, теперь он с упоением исследовал пластиковый паровозик, с силой швыряя его об пол и радостно вскрикивая, когда тот с грохотом отскакивал. Воланд наклонился, чтобы подобрать соску, выпавшую из сонного рта Евы. В этот миг его взгляд скользнул по сыну. И застыл. Мальчик, отбросив паровоз, уперся ладонями в ворс ковра, поднял попу и, раскачавшись, встал на неуверенные, чуть подкашивающиеся ножки. Он держался за край дивана, его маленькие пальцы впились в ткань. Он был сосредоточен, его серые глаза горели огнем невероятной, почти космической важности происходящего. Сердце Воланда пропустило удар, замерло где-то в горле. Он затаил дыхание, боясь шелохнуться, боясь спугнуть это чудо. Нет, — пронеслось в голове, — еще рано. Он только вот научился вставать. Но Адам не спрашивал разрешения. Он был сыном своего отца — упертым и независимым. Он оторвал одну руку от дивана, потом вторую, балансируя, как пьяный моряк на палубе в шторм. Его тело напряглось, он сделал первый, неувернный, шажок. Потом второй. Ножки заплетались, но он не падал. Его взгляд был прикован к Воланду. К папе, который сидел в двух шагах, но для Адама это расстояние было равно подвигу. Весь мир для омеги сузился до этого маленького, качающегося человечка. Он не видел игрушек, не слышал мультиков, не чувствовал тяжести дочери на руках. Он видел только сына. Своего сына. Ребенка, зачатого в животной страсти, выношенного в боли и страхе, рожденного в муках, выхоженного в любви. Ребенка, который стал символом того, что они смогли, что они выжили, что они — семья. И вот он, этот символ, сделал свой первый самостоятельный шаг. Не от дивана к стулу. А к нему. Прямо к нему. В груди у Воланда что-то оборвалось. Вся усталость, вся горечь, все недосказанности и обиды — все это смылось одним мгновением, одним тихим, влажным щелчком в душе. В глазах у него резко заструилось, мир поплыл в мутных разводах. Он не мог вытереть слезы, которые противно защипали глаза — руки были заняты. Он мог только сидеть и смотреть, как его сын, его дерзкий, буйный Адам, с сияющей, победоносной улыбкой на лице, делает свои первые в жизни шаги. К нему. — Адам... — Его имя сорвалось с губ Воланда сдавленным, восторженным шепотом. Мальчик, словно подгоняемый этим шепотом, сделал последний, решительный шаг и тяжело, всем телом, рухнул ему на колени, обнимая за шею мокрыми от слюней руками и громко, победно гукая. Воланд прижал к себе обоих детей — спящую Еву на одной руке и ликующего, дышащего молоком и победой Адама — на другой. Он зарылся лицом в темные, пахнущие детским шампунем волосы сына и разрешил себе заплакать. Тихо, без рыданий. Это были слезы не боли, а счастья такого острого, что оно резало по живому. Это был катарсис. Щелчок входной двери прозвучал как выстрел. Фагот, вернувшийся за забытым удостоверением, замер на пороге, и его лицо вытянулось от мгновенной, леденящей тревоги. Он увидел Воланда, сгорбленного, с двумя детьми на руках, с мокрым от слез лицом. Старый, знакомый ужас сжал его горло. Он снова его довел. Своим уходом, своей работой, своим вечным отсутствием. Он сломал его. Поэтому с тобой никто не уживается. Ты вечно на своей треклятой работе.... Он медленно, будто по минному полю, скинул ботинки, подошел и опустился на колени перед ними. Его рука осторожно, с опаской легла на плечо мужа. — Воль... — Его голос был хриплым от вины. — Что случилось? Прости. Я... Я виноват? Скажи, что произошло? Воланд поднял на него взгляд. Его голубые глаза, залитые непрошенными и ненавистными всей душой омеги слезами, сияли таким светом, какого Фагот не видел давно. Он не видел там ни упрека, ни усталости, ни раздражения. Только чистую, бездонную радость. — Дурак, — выдохнул боюнет, и его губы дрогнули в улыбке, смешной и прекрасной. — Ничего ты не виноват. Смотри. Он мягко подтолкнул Адама, который уже пытался снова встать на ножки, цепляясь за майку папы. Мальчик, пыхтя от усердия, снова поднялся, держась за Воланда, и, гордо вскинув голову, посмотрел на Фагота, будто говоря: «Смотри, что я могу!» Альфа замер, не понимая. Он смотрел на сына, на его уверенную позу, на сияющее лицо мужа. — Он... — Не мог поверить Фагот. — Он пошел, — тихо сказал брюнет, и его голос снова дрогнул от переполнявших его чувств. — Сам. Сделал три шага. Ко мне. Понимание, медленное и ошеломляющее, разлилось по лицу блондина. Тревога исчезла, уступив место такому же безудержному восторгу. Он ахнул, коротко и бесшумно, и его большая рука переместилась с плеча Воланда на голову Адама, нежно гладя темные волосы. — Адам... сын... — Прошептал он, и его собственные глаза влажно блеснули. Он потянулся и привлек к себе всех троих — Воланда, Еву и стоящего, важного Адама. Он прижался лбом к виску Воланда, чувствуя влагу его слез на своей коже. — Прости. Я подумал... — Знаю я, что ты подумал, — перебил его Воланд, его голос стал мягким, без единой колючки. — Не думай так больше. Никогда. Но... Ты и правда с этой работой пропустишь все... Они тихо засмеялись. Фагот прильнул долгим поцелуем ко лбу мужа. Воланд мягко боднулся на этот жест в ответ. Они сидели так, вчетвером, окруженные игрушками и тихим сопением Евы. Их мир, еще недавно такой шаткий, снова обрел твердую почву под ногами. Благодаря трем маленьким, неуверенным шажкам. *** Тяжелые дни постепенно сдали свои позиции. Не вдруг, а по крупицам, как тающий лед. Виной тому — не громкие разговоры, а маленькие, ежедневные усилия. И главным из них стали выходные Фагота. Он объявил их «заповедной зоной», куда работе и всему постороннему доступ был заказан. И это было не просто заявление — это был закон, который он соблюдал с упрямством, достойным лучшего применения. Первой ласточкой стала та самая суббота. Воланд проваливался в сон, как в глубокую, мягкую воду, и его сознание медленно всплывало на ощупь — к пустому месту рядом. Он потянулся рукой — простыня была холодной. Но прежде чем успела накатиться привычная волна тревоги, его уши уловили приглушенные звуки из-за двери: воркующий басок Фагота, ответный довольный гугукающий визг Адама и тихое похныкивание Евы. Он приоткрыл глаза.Свет из-под штор был еще розовым, предрассветным. Щель в дверь была темной. Они ушли. Фагот увел их, едва те начали шевелиться, чтобы дать ему поспать. Воланд перевернулся на другой бок, уткнувшись лицом в подушку, с которой еще не выветрился запах грозы и дерева, и позволил себе снова провалиться в небытие. А в гостиной царил выстраданный, но стабильный утренний хаос. Фагот, в растянутых трениках и старой футболке, уже успел включить телевизор, где бездумно прыгали мультяшные зверюшки, и водрузить детей в манеж. Теперь он сидел перед ними на полу, скрестив ноги, с видом полководца, готовящегося к решающей битве. В одной руке — две бутылочки с чаем, которые детишки выпивали с захлебом, в другой — две баночки с пюре. — По порядку, бандиты, — его голос был хриплым от сна, но твердым. — Сначала завтрак. Потом — разрушение квартиры. Условия приняты? Адам в ответ стукнул ладошкой по прутьям манежа и требовательно протянул: «Па-па-па!» Ева, более сдержанная, сосредоточенно разглядывала ложку в руке отца. Фагот двинулся в атаку. Он кормил их с почти военной эффективностью: одна ложка — Адаму, пока тот прожевывает, тут же — ложка Еве. Он ловил выпадающие ложки, вытирал щеки, пойманные в липкие лапки, и все это — под аккомпанемент мультиков и своего собственного невозмутимого бормотания. — Так, Адам, не плюйся, это полезно. Будешь сильным, как папа. Ев, открывай ротик, летит самолетик. Нет, не надо кидаться в кота. Кота тут нет. Это... Конечно же, летит в папу. Точное попадание. Он стирал каплю пюре с своего лба, не прерывая процесса. Это было далеко от идиллии, но в этом хаосе была своя, выстраданная гармония. И самое главное — за стеной, в спальне, было тихо. Его омега спал. И ради этого Фагот был готов на любые утренние битвы с пюре и ползунками. Когда Воланд, наконец, вышел в гостиную, застыв на пороге, картина была уже иной. Фагот сидел посреди ковра, обложенный подушками. На нем, как два живых, счастливых паразита, висели дети. Адам, сцепив руки на его шее, пытался залезть на голову, издавая победные кличи. Ева, устроившись у него на груди, с сосредоточенным видом изучала узор на его майке, мяв ткань в своих маленьких, цепких пальчиках. — Я не мешаю? — Саркастически осведомился Воланд, прислонившись к косяку. Фагот поднял на него взгляд. Его лицо было умиротворенным, а в серых глазах светилась та самая, редкая мягкость, которую Воланд боготворил. — Полная боевая готовность, — доложил альфа, с трудом удерживая Адама, который уже добрался до его макушки. — Завтрак на кухне. Омлет. Твой любимый. С беконом. Воланд прошел на кухню. На столе действительно стояла тарелка с омлетом, накрытая другой тарелкой побольше, чтобы дольше сохранить тепло еды, рядом — кружка с уже налитым и остывшим до идеальной температуры кофе. Просто. Без пафоса. Но для омеги, чьи утра обычно начинались с боя за выживание, это был жест, сравнимый с подношением золотого слитка. Он вернулся в гостиную с тарелкой и сел в кресло, наблюдая. Это было его личное кино — «Альфа в естественной среде обитания». Фагот не просто присматривал. Он жил их жизнью. Он ползал по полу, изображая страшное чудовище, заставляя Адама визжать от восторга, а Еву — заливаться счастливым смехом. Он отвечал на бесконечные «па-па-па-ба-ба» Адама серьезными монологами о принципах работы двигателя внутреннего сгорания. Он менял подгузники с ловкостью заправской няни, его большие, обычно сжимавшие рукоять пистолета или дубинки пальцы застегивали кнопки на ползунках с ювелирной аккуратностью. Воланд молча доедал омлет, и ком в горле, который последние недели был соткан из страха и обиды, потихоньку таял, превращаясь в нечто теплое и невесомое. После обеда Фагот устроил «тихий час». Он улегся на живот на ковер, подперев голову руками, прямо перед Евой. Рядом он положил огромного плюшевого кота Бегемота — тотем от тети Геллы. — Смотри, Ев, — его голос, обычно такой командный, стал низким и воркующим. — Вот наш Бегемот. Видишь, какой он большой и пушистый? Совсем как настоящий, только не кусается. Смотри, как котенок ходит. Он медленно, плавно передвигал игрушку по полу, заставляя ее «подкрадываться» к девочке. — Вот он крадется... тише-тише... на охоту... Мышку ищет... — А ты у нас кто? Маленькая мышка? Нет? А кто же? — Принцесса? Правильно, принцесса. Котенок к принцессе в гости идет. Ева сидела, ее голубые глаза, точь-в-точь воландовы, были широко раскрыты, она следовала за движением, завороженная. Ее губки вытянулись в сосредоточенную «уточку». — Вот... вот он уже близко... — Ой, смотри, он тебя носом тычет! Здравствуй, говорит! — Фагот потер плюшевой мордой о ее маленькую ручку, и Ева издала тихий, довольный звук. — А ты с ним поздороваешься? Потрогаешь? Он же хороший. Воланд, прибиравший на кухне, притих у раковины, наблюдая за ними через арку. Он видел, как сосредоточенно вытянулись губки дочери, как ее маленькое тело напряглось. И тогда это случилось. Она уперлась ладошками в пол и поднялась на ножки. Она стояла, качаясь, как тростинка на ветру, ее светлые волосики лучились на солнце. Фагот замер, перестав дышать. Его взгляд встретился с взглядом Воланда через комнату — в нем был тот же самый, застывший восторг. Ева сделала шаг. Неуверенный, скользящий. — Вот так... вот так, Ев... — Выдохнул Фагот, почти беззвучно, боясь спугнуть. — Молодец... держись... Потом второй. Ее движения были не такими буйными и решительными, как у Адама, который уже почти во всю щеголял по квартире на своих двух, падая, через каждые три шага, но каждый раз уперто вставая и продолжая свой путь. В них была врожденная грация, осторожная и точная. Она не шла к игрушке. Она шла к нему. К отцу. — Ко мне? — Его голос дрогнул от нахлынувшего чувства. — Иди ко мне, принцесса... Иди к папе... Я тут. Два шага. Три. — Давай же, красавица, ты можешь... — Он шептал, его сердце готово было выпрыгнуть из груди. — Еще чуть-чуть... И на четвертом ее ножки подкосились, и она мягко, бесшумно рухнула прямо на его широкую спину, обхватив ее своими ручками и бессознательно вцепившись пальцами в майку. Наступила секунда полной тишины, которую нарушил сдавленный, хриплый звук, вырвавшийся из груди Фагота. Это был не просто вздох. Это был выдох многомесячного напряжения, вины и сожаления о всех пропущенных моментах. Он медленно, очень медленно перевернулся на спину, бережно, как самое хрупкое сокровище, прижимая к себе маленькое, теплое тело дочери. — Ты... — Его голос сорвался, и он засмеялся, коротко и счастливо, заглядывая в ее сияющие голубые глаза. — Ты пошла! Сама! Прямо ко мне! Моя девочка пошла! И я видел! Я видел! Он не мог остановиться. Он покрывал ее лицо, щеки, макушку быстрыми, горячими, восторженными поцелуями, смеясь и бормоча что-то бессвязное: — Умничка моя! Самая лучшая! Папа тут! Папа все видел! Так горжусь тобой! Красавица моя! Воланд, не в силах сдержать широкую, смягченную улыбку, подошел и опустился на колени рядом. Альфа, не выпуская Еву из объятий, тут же развернулся к нему. Его глаза сияли влажным, почти неистовым счастьем. Он не стал ничего говорить — он просто резко потянул Воланда за ворот халата и врезался в его губы стремительным, шумным, абсолютно бесцеремонным поцелуем, в котором чувствовался вкус кофе, смеха и безграничного облегчения. — Она пошла, Воль, — выдохнул он, отрываясь на секунду, и снова прильнул к его губам, коротко и жадно, прежде чем прижать лоб к его виску. — Ты видел? Я не опоздал. Я видел. В этот момент к общей куче подполз Адам, явно почувствовав себя обделенным всеобщим вниманием. В одной руке он сжимал пластмассового жирафа, другой решительно уперся в ногу отца. Фагот расхохотался еще громче, его счастье, казалось, не знало границ. Он отпустил Воланда, одной рукой все так же прижимая к груди Еву, а другой подхватил Адама и втянул его в их круг. — И ты тут, богатырь! — Он запечатал громкий чмок в щеку сына, потом еще один — в его темные, волнистые волосы. — Все тут! Все мои! Они сидели втроем, вернее, вчетвером, на полу, среди игрушек, в лучах заходящего солнца — смеющийся альфа с дочерью на одной руке и сыном на другой, и его омега, прижавшийся к нему плечом, с лицом, на котором наконец не было ни усталости, ни тени былых обид. Только тихая, совершенная радость. Их мир все еще был на качелях. Но в такие мгновения казалось, что они не раскачиваются, а летят.