Война на два фронта

Солнечный луч, настырный и неумолимый, пробился сквозь щель между шторами и упал прямиком на веко Воланда. Он застонал, пытаясь зарыться глубже в подушку, но место рядом было пусто, холодно и давно остыло. Предрассветный хриплый шепот «Ухожу» и прикосновение шершавых губ к виску казались сейчас сном. Ровно в восемь ноль-ноль квартиру огласил не просто плач, а ультиматум. Адам. Его требовательный, властный рев означал одно: ночь окончена, империя детских потребностей объявляет новый день. Воланд с трудом оторвал голову от подушки и поплелся на кухню, чтобы приготовить завтрак. Утро прошло в привычном, вымотанном ритме: Адам пытался засунуть ложку в розетку, Ева размазала кашу по всему столику для кормления, а он, как опытный жонглер, успевал ловить падающие предметы, вытирать лица и отлавливать ползущего в неизвестном направлении сына. К десяти утра, выдохшись и немного прибравшись, он водрузил их в гостиной на мягкий ковер, заваленный игрушками. Включил телевизор. На экране забегали, запели бездумно-веселые мультяшные зверюшки. Для Воланда это был не мультик, а белый шум, единственный способ выкроить десять минут относительного спокойствия. Он устроился на диване, глядя на них. Адам с яростью исследовал механизм машинки, пытаясь ее разобрать. Ева, усевшись по-турецки, перебирала яркие кольца пирамидки, ее тонкие пальчики были удивительно ловкими. И тут началось. Сначала это был просто лепет. Адам что-то бубнил себе под нос, швыряя машинку. Ева откликнулась своим тихим «а-гу-гу». И между ними завязался диалог. Несвязный поток звуков, слогов, но с такой выразительной интонацией! Они смотрели друг на друга, жестикулировали, и Воланд не мог оторвать взгляда. И вдруг сердце его екнуло. Он вспомнил пустое место в кровати. Взгляд Фагота прошлым вечером, полный немой тоски. «Целый день пропустил». И Воланд понял, что не может позволить ему пропустить и это. Он потянулся за телефоном, лежавшим на столике. Включил камеру. Объектив поймал двух малышей, сидящих в луче солнца. — Ну что, бандиты, — прошептал он за кадром. — О чем сегодня ваши тайные переговоры? На экране телевизора в этот момент пронеслась большая желтая машина. Адам, не отрывая восторженного взгляда от экрана, потянул к нему руку и радостно прокричал: — Би-би-ка! Би-би-ка! Ева, следя за его взглядом, тоже указала пальчиком и уверенно подтвердила: — Ба-ба-ка! Воланд закашлял, подавив смех. Потом на экране появилась пушистая кошка. Адам, нахмурившись, внимательно ее разглядел и изрек: — Кы-а! Ева, всегда более точная в звукоподражаниях, поправила его, сделав лапки своими маленькими ручками: — Мя-а-мя! Казалось, их это раззадорило. Адам, показывая на синий мячик у себя под ногами, заявил: — Мя-ки! — И швырнул его в сторону сестры. Ева, поймав взгляд на своей яркой чашке, стоявшей на полу, протянула к ней руки и жалобно потянула: — Ка-па! Ка-па-а! — Явно намекая, что хочет пить. Их диалог становился все оживленнее, они обменивались не просто звуками, а почти словами, понятными в контексте. Адам, увлеченно тряся погремушкой, что-то неразборчиво, но очень активно бубнил, глядя на сестру. Ева посмотрела на него, ее бровки домиком, и вдруг, тыча в его сторону пальчиком, отчетливо произнесла: — А-да-а! Ка-па-а дай! Воздух застыл в легких у Воланда. Камера дрогнула. Это было не просто «брат» и не просто просьба. Это было осознанное обращение по имени и требование. Адам, будто отвечая на вызов, отвлекся от погремушки. Он посмотрел на сестру, его серьезное личико стало еще сосредоточеннее, и он, перевесившись, ткнул ей в коленку, отбирая свою машинку: — Е-аа! Мо-я! Воланд почувствовал, как глупая широкая улыбка расползается по его лицу. Он не сдерживал ее. Они не просто лепетали. Они общались. Они заявляли права на собственность и требовали поделиться! И тогда случилось то, что перевернуло все. Адам, недовольный тем, что Ева не отдает его «би-би-ку», нахмурился и возмущенно залопотал, глядя на нее и отбирая свою игрушку. Ева, в свою очередь, вцепилась в машинку и что-то сердито оправдывала, тыча пальцем в свою чашку-«ка-пу». Их детский спор нарастал, и вот, словно ища высшую инстанцию для разрешения своего конфликта, они оба, почти одновременно, повернули головы. Их взгляды — серый, яростный — в Воланда и голубой, спокойный — в Фагота — устремились прямо на объектив. Прямо на него. И они сказали. Не хором, а с разницей в долю секунды, один за другим, как два обвинительных, но таких беззащитных аккорда. Адам, выпалил, отбирая машинку и тыча пальцем в сестру: — Па-па! Мо-я! Ева, тут же, глядя прямо в камеру умоляющими глазами и показывая на чашку: — Па-па! Дай-дай! Тишина. Абсолютная. В которой отдавался лишь тихий шум телевизора и их возмущенное сопение. Воланд выключил камеру. Он опустил телефон и несколько секунд просто сидел, глядя в пространство. Это было уже не просто землетрясение. Это было... полное и безоговорочное признание. Они не просто знали, кто он. Они использовали его, призывали в свидетели и судьи в своих маленьких, но таких важных для них войнах. Они видели в нем решение своих проблем. И в этом «па-па, дай-дай» и «па-па, мо-я» было больше доверия и любви, чем в тысячах правильных слов. Он поднял взгляд на детей. Их спор уже забылся, Адам снова грыз машинку, но уже другую, а Ева нанизывала кольцо на стержень, собирая пирамидку. Все как обычно. Но ничего уже не было как обычно. Он сохранил видео и отправил его в «Избранное». Потом встал, подошел к ним, опустился на колени и, не в силах сдержаться, обнял их обоих, прижав к себе. Они возмущенно запищали, но он не отпускал, зарываясь лицом в их теплые, пахнущие молоком и детством головы. День только начинался, но главное событие в нем уже произошло. И он, как самый богатый человек на свете, нёс в себе этот сокрушительный, прекрасный секрет, чтобы вечером подарить его тому, кто нуждался в этом больше всего на свете. *** День медленно истек, как песок в часах, наполненный криками, смехом, кашей на стенах и бесконечной уборкой. К тому времени, как за окном стемнело, Адам и Ева, наконец, выдохлись. Вечернее купание прошло в полусне, а кормление больше напоминало попытку накормить двух сонных птичек. Воланд, сам едва стоявший на ногах, на руках разнес их по кроваткам в бывшем кабинете Фагота. Комната еще хранила следы его прошлой жизни — тяжелый книжный шкаф, теперь заставленный подгузниками и присыпками, и строгий стол, на котором царили теперь погремушки и прорезыватели. Две маленькие кроватки стояли у стены, где раньше висела карта города с цветными флажками. Он укрыл их, поцеловал в лоб и выключил свет, оставив дверь приоткрытой. Тишина, наступившая в квартире, была почти оглушительной. И вот, спустя еще час, в тишине прозвучал ключ. Медленный, усталый. Фагот вошел так, будто тащил на плечах весь вес этого дня. Пахло от него пылью, потом, холодным металлом и чужими кабинетами. Он молча скинул куртку, бросил сумку в угол и остановился в дверях гостиной, его взгляд был пустым и выгоревшим. — Привет, — тихо сказал Воланд, откладывая книгу. — Привет, — голос Фагота был хриплым от усталости. Он провел рукой по лицу. — Спят? Воланд кивнул. — Как убитые. — Он поднялся и направился на кухню. — Иди, ополоснись. Разогрею тебе ужин. Пока Фагот исчез в ванной, Воланд поставил на плиту сковороду с оставшимся рагу. Сквозь закрытую дверь доносился шум душа — короткий, энергичный, как все, что делал Фагот, даже когда был на излете сил. Вскоре он вышел, и воздух в квартире тут же наполнился сладковатым, теплым запахом персикового геля для душа. Он был босиком, в низко натянутых спортивных штанах, капли воды стекали по его торсу, оставляя темные следы на ткани. Он подошел к Воланду сзади, обнял его, прижав мокрую щеку к его шее, и тяжело вздохнул. Его влажное, нагретое горячей водой тело было расслабленным и беззащитным. — Пахнешь едой и домом, — прошептал он в его кожу. — Лучший запах в мире. Они молча поужинали. Фагот ел быстро, почти автоматически, но его нога под столом все время касалась ноги Воланда, будто ища точку опоры. Когда он встал, чтобы помыть за собой тарелку, Воланд попытался остановить его. — Я сам, иди отдыхай. — Пробормотал брюнет, уже словно приученный за всеми убирать. Фагот лишь покачал головой, его упрямый взгляд говорил красноречивее слов. — Ты и так все делаешь по дому. Дай мне помочь тебе. — Он быстро справился с посудой и, вытерев руки, первым направился в детскую. — Пойдем, хочу посмотреть на них. Они стояли в дверях, окутанные ночным светом из окна. Фагот подошел сначала к Адаму. Его большая, шершавая ладонь с нежностью, которой он, казалось, стеснялся днем, коснулась темных волос сына. Потом перешел к Еве, провел пальцем по ее пухлой, бархатистой щеке. Он смотрел на них, и его плечи под тяжестью какого-то невысказанного чувства слегка ссутулились. — Уйду рано, приду поздно, — тихо, больше себе под нос, пробормотал блондин. — Так всю их жизнь и пропущу. Воланд не стал ничего говорить. Он просто взял его за руку и мягко, но настойчиво потянул за собой из детской. — Эй, я ещё не наобщался с ними... — Тихо возмутился Фагот, но покорно последовал за мужем. Они прошли в спальню и забрались на кровать. Фагот лег на спину, невольно прикрыв от усталости глаза, а Воланд пристроился сбоку, прижавшись к его боку, чувствуя под щекой ритм его сердца, замедляющийся после долгого дня. И только тогда, в этой тишине и темноте, Воланд протянул телефон. Фагот лениво приоткрыл один глаз, потом второй. Он с недоумением посмотрел то на экран, то на лицо Воланда. — Что это? — Посмотри, — тихо сказал Воланд. — Тебе нужно это увидеть. Фагот взял телефон с легким недоумением, смешанным с усталостью. Он прислонился к изголовью, и экран осветил его осунувшееся лицо. Он ткнул на паузу с видом человека, выполняющего рутинное действие. На экране — его дети. Солнечный свет, игрушки. Уголки губ Фагота непроизвольно поползли вверх, увидев, как Ева что-то серьезно объясняет, размахивая ручками. Он слышит привычный лепет, и его лицо смягчается. Простая умилительная картинка, которая греет душу, но не потрясает. Адам, увидев на экране машину, тянет к ней руки: — Би-би-ка! Би-би-ка! Фагот фыркнул, коротко и тепло. «Би-би-ка». Ясно же. Ева, указывая на ту же машину, уверенно подтверждает: — Ба-ба-ка! — У нее свой диалект, — пробормотал он себе под нос, и улыбка стала шире. Появляется кошка. Адам, нахмурившись, изрекает: — Кы-а! Фагот покачал головой с обожанием. «Ну, почти». Ева поправляет его, делая лапки: —Мя-а-мя! — Вот, правильно, — одобрительно кивнул Фагот, уже полностью погрузившись в просмотр. — Молодец, моя девочка. Адам, показывая на мячик, заявляет: — Мя-ки! — И швырнул его. Фагот невольно скривился, представив, как этот мячик летит в его чашку с кофе. «Да, это в него. Снайпер». Ева, глядя на чашку, жалобно тянет: — Ка-па! Ка-па-а! — Просит пить, — тут же перевел Фагот, и его сердце сжалось от нежности. Он уже видел не просто детей, а двух маленьких личностей со своими желаниями. И тут Ева, тыча пальчиком в Адама, четко говорит: — А-да-а! Ка-па-а дай! Улыбка замерла на лице альфы. Его пальцы сжали телефон. Он резко опустил руку и уставился на Воланда. — Стой... — Его голос был хриплым. — Она... она не просто «Адам» сказала. Она сказала «Адам, дай чашку»? Этому... есть контекст? Воланд, сидевший рядом с сияющими глазами, кивнул, едва сдерживая смех и позывы умиления от реакции мужа. — Да. Он хотел от нее свою машинку, а она требовала свою чашку, наверное, в отместку. Это был не лепет, Фагот. Это был ультиматум. Фагот замер, переваривая. Потом с новым, жадным интересом он перемотал и пересмотрел этот момент еще раз. Его взгляд был прикован к губам дочери. «А-да-а! Ка-па-а дай!» Да. Это была осмысленная фраза. Он снова нажал на воспроизведение. Адам, тыча ей в коленку, отвечает: — Е-аа! Мо-я! Фагот снова резко остановил видео. Он уже не смотрел на Воланда. Он уставился в стену, но видел их обоих. — И он... — Прошептал он. — Он ей сказал «Ева, моя». Они... они друг друга по имени... и командуют друг другом. Он сидел, пытаясь осмыслить масштаб. Это был не диалог. Это был переговорный процесс. Со всеми атрибутами — именами, требованиями, правами собственности. Он снова продолжил просмотр, и теперь его лицо было напряжено до предела. Он видел, как начинается их спор, видел, как они оборачиваются... Адам, выпалил, отбирая машинку: — Па-па! Мо-я! Ева, глядя прямо в камеру: — Па-па! Дай-дай! Телефон вывалился из его ослабевшей руки. Альфа не пытался его поймать. Он сидел, уставившись в пустоту. Слезы текли по его щекам свободно, но сейчас это были слезы не боли, а сокрушительного, оглушительного понимания. — Они... — Он сглотнул ком в горле. — Они не просто позвали тебя. Они... они тебе пожаловались. Как начальнику. Принесли тебе на рассмотрение свой гражданский спор. «Папа, она мою бибику не отдает!» «Папа, а он мне капу не дает!». Он повернулся к Воланду, и его лицо исказила смесь смеха и плача. — Они же нас... в арбитры назначили. Понимаешь? Они верят, что мы можем их спор решить. Что мы — закон. Воланд приласкался к его щеке, притершись носом к мокрой коже. — Ну что? — Тихо спросил он. — Как тебе наша банда и их первые юридические претензии друг к другу? Фагот закрыл глаза и снова тяжело выдохнул, но на этот раз выдох был счастливым. — Это... это лучше всего, что я когда-либо слышал, — прошептал он. — Лучше любых отчетов и протоколов. Мой сын и моя дочь назначают меня верховным судьей в деле о машинке и чашке. — Он открыл глаза, и в них стояли слезы, но горели они теперь чистым, ясным светом. — Я думал... я думал, это просто милый лепет. А это... это уже личность. Две личности. Наши личности. Он обнял Воланда, и его смех, наконец, прорвался — громовой, очищающий, счастливый. — Да, — просто сказал омега, кладя свою руку поверх его большой, сильной ладони. — Наши. И они очень хотят, чтобы ты был рядом, когда им нужно крикнуть «папа» в свой маленький, но такой важный спор. Фагот закрыл глаза и снова тяжело выдохнул, но на этот раз выдох был облегченным. Он наклонился и прижался лбом к Воландову плечу. — Никогда больше, — прошептал он. — Я буду торчать на этих бумагах до ночи, а они тут... растут без меня. Никогда. В его голосе не было прежней безысходности. Была сталь. Обещание, выкованное в горниле этого простого, но самого главного в мире видео. Воланд ответил не сразу. Он позволил тишине затянуться, давая этим словам прочно осесть в Фаготе, превратиться из эмоциональной вспышки в решение. — Они не растут без тебя, — наконец тихо сказал брюнет, его пальцы сплелись с пальцами альфы. — Они растут, зная, что ты есть. Что ты вернешься. Что ты тот, к кому можно прийти со сломанной машинкой или когда отняли колечко. Они просто... живут в своем ритме. А наш с тобой ритм... он всегда будет сбиваться. Фагот поднял на него взгляд, и в его глазах читался вопрос. — Ты думаешь, я не злюсь? — Воланд усмехнулся, но беззлобно. — Злюсь. Иногда до бешенства. Когда я один, и у меня сдают нервы, и кажется, что я просто приложение к этим стенам и этим детям. Но потом я смотрю на них и понимаю... Моя война — здесь. А твоя — там. И мы воюем за одно и то же. За их безопасность. За это... — Он кивнул в сторону экрана телефона, — за это право вот так вот, спокойно, сидеть на полу и смотреть мультики, не боясь никого и ничего. Он замолчал, вглядываясь в лицо альфы. — Я не хочу, чтобы ты бросал свою войну, Фагот. Я хочу, чтобы ты знал, за что воюешь. Не абстрактно «за семью». А вот за это. За «па-па», сказанное твоей дочерью. За то, как твой сын пытается повторить твою ухмылку. Мы на разных фронтах. Но мы в одной окопной ячейке. Фагот слушал, не дыша. Эти слова ложились на душу целебной мазью. Они не оправдывали его отсутствие, но придавали ему смысл. Они не снимали вину, но превращали ее в ответственность. — Я боюсь, — признался Фагот, и это прозвучало для него труднее, чем принять пулю. — Боюсь, что однажды я вернусь, а они... а они уже вырастут. И будут чужими. И я буду для них просто тем альфой, который ночует тут иногда. Как мой отец. — Твой отец, — голос Воланда стал тверже, — был мудаком, который не пытался. А ты... ты падаешь с ног, но все равно моешь за собой посуду, потому что «я и так все делаю». Ты встаешь ночью к Адаму, даже если тебе через три часа на смену. Ты смотришь это видео и плачешь. Чужие так не плачут, Фагот. Чужие так не боятся. Фагот усмехнулся и с забавным прищуром посмотрел на мужа. — Ты на всех будешь вешать ярлык мудака? — Абсолютно. На твоего отца, на своего, на тебя, на себя, на всех. — Ответил брюнет. Он приподнялся и посмотрел на него прямо, его голубые глаза в полумраке горели серьезным, почти суровым огнем. — Ты не пропускаешь их жизнь. Ты ее обеспечиваешь. А я... я твой тыл. И твой архивариус. И я буду показывать тебе все, что ты пропустил, чтобы ты всегда знал, за что идешь на свою войну. Фагот смотрел на него, и понемногу тяжесть на его плечах начала таять, сменяясь новой, странной легкостью — легкостью принятия. Принятия того, что их роли разные, но равноценные. Что его ценность — не только в том, чтобы быть здесь 24/7, но и в том, чтобы сделать так, чтобы эти 24/7 были в безопасности. Он не сказал «спасибо». Это слово было бы слишком мелким. Вместо этого он обнял Воланда, прижал его к себе с такой силой, в которой было все — и боль, и облегчение, и клятва. — Хорошо, — прошептал он ему в губы, прежде чем они встретились в долгом, медленном, усталом и бесконечно нежном поцелуе. — Значит, я — твой фронт. А ты — мой тыл. И наш общий трофей... они. И в тишине комнаты, под аккомпанемент их дыхания, казалось, снова отозвалось эхо того двойного, звонкого «па-па», навсегда вписавшее их обоих в одну, общую на двоих историю.