Война на два фронта

Утро началось с того, что Адам — сгусток трехлетней энергии, что рос и развивался не по годам, словно маленький бульдозер, врезался в их спальню и заполз на кровать, нанеся точный удар коленкой отцу в пах. — Па! Папа! Вставай! Просыпайся! — Провозгласил он, не выговаривая «р», но с интонацией полководца, поднимающего войска. Фагот, не открывая глаз, издал сдавленный стон и скрутился калачиком. Воланд с другой стороны кровати лишь глубже зарылся лицом в подушку. — Можно я перестану быть папой. Я не знаю твоего папу. Мальчик, отстань... — Буркнул он, голос был хриплым ото сна. — И солнце пусть идет лесом. Но механизм был запущен. Из детской комнаты донесся тонкий, настойчивый зов: — Па-па-а-а? Па-а-па?— Ева никогда не кричала. Она тоскливо выпевала, пока кто-нибудь не сдавался. Фагот с героическим усилием оторвал голову от подушки, одним движением подхватил Адама, перекинул его через плечо, как мешок с картошкой, и поплелся в детскую. Воланд, сгребя с тумбочки телефон, чтобы проверить время, с тихим стоном пополз следом. Дальше все пошло по накатанной. Ванная превратилась в поле боя. Адам, стоя на табуретке, с яростью истинного альфы тер себе лицо руками, разбрызгивая воду во все стороны. Ева, серьезная и сосредоточенная, позволяла Воланду аккуратно умывать себя, ее большие голубые глаза внимательно следили за его движениями в зеркале. — Рот, принцесса, — тихо говорил омега, и она послушно открывала ротик, чтобы он почистил ей зубки. — Я сам! — Рычал Адам, выхватывая у отца зубную щетку. — Сам, так сам, — покорно отходил Фагот, чтобы через секунду ловить падающий тюбик с пастой. Завтрак был не менее хаотичным. Адам, обнаружив в тарелке не тот вид йогурта, устроил пятиминутную демонстрацию протеста, пока Фагот не пошел на хитрость, переложив йогурт в чашку с изображением динозавра. Ева ковырялась в своей каше, размазывая ее по столу и по своему лицу, и время от времени требовательно тыкала пальчиком в сок, который стоял вне досягаемости. Воланд, как опытный дирижер, успевал одной рукой вытереть подбородок Еве, другой — подставить тарелку под летящую от Адама ложку, при этом монотонно бубня: «Адам, сиди ровно. Ев, не размазывай, ешь. Фагот, он же все равно не будет это есть, не уговаривай». Наконец, начался процесс одевания. Это напоминало ловлю двух угрей, вымазанных в масле. Адам, увидев предложенные штаны, заявил, что будет носить только шорты, потому что он «альфа-пират». Ева, наоборот, устроила тихую забастовку, отказавшись снимать ночную рубашку. — Ты не альфа-пират, ты альфа-саботажник, — сквозь зубы прошипел Фагот, пытаясь натянуть на дергающегося сына носки. — Па-а-па, — хныкала Ева, прижимаясь к Воланду. — Не хо-чу-у... — Ничего не поделаешь, красавица, — вздыхал брюнет, мягко, но неумолимо стаскивая с нее рубашку. — Таков закон. Все идут в садик. Их спуск на лифте стал минутой затишья. Двое взрослых, помятые, в простых футболках и трениках, и двое детей, наконец одетые и причесанные. В зеркале лифта отражалась их четверка. Адам, с серьезным видом поправлявший воротник куртки, Ева, прижимавшая к груди плюшевого зайца, Фагот, с сумкой со сменной одеждой через плечо, и Воланд, с синяками под глазами, но с прямотой в спине. На секунду их взгляды встретились в отражении — усталые, но твердые. Брюнет скривился в незаметной улыбке, долговязый же, поймав взглядом дрогнувшие уголки губ мужа в отражении, потянулся к нему рукой и, поймав за шею, притянул к себе, заставив уткнуться носом в шею. — Не выспался? — Тихо, почти неслышно пробормотал он, на что Воланд издал согласный звук, шумно втягивая в себя аромат альфы. Дети тем временем увлеченно мазали руками и носами зеркало. — Ничего, сейчас отвезем оболдуев в сад и, может быть, поспим. Омега что-то пробормотал в ответ, но в это время лифт остановился и, оповестив всех приветливым звуком, раздвинул двери, отчего одна неугомонная энергия вырвалась на лестничную клетку, а вторая прижалась к отцовой ноге, будто боясь, что если переступит порог лифта одна, то родители непременно исчезнут. Усадить детей в машину было отдельным квестом. Адам требовал сесть за руль, Ева не желала расставаться с зайцем, которого нужно было пристегнуть вместе с ней. Фагот, как опытный укротитель, запихивал сына в кресло, щелкал замки, в то время как Воланд уговаривал дочь отпустить игрушку на время поездки. — Держись, заяц, — шептал он ей на ушко, пристегивая ремни. — Сейчас полетим. Машина тронулась. Салон огласили два голоса: Адам требовал включить «песню про динозавра», а Ева тихо, но настойчиво шептала зайцу, что ее брат ее пугает. Садик встретил их привычным утренним гомоном. Раздевалка была царством маленьких, кричащих личностей. Они вписались в этот хаос на автомате. Фагот, встав на одно колено, ловко менял Адаму кроссовки на сменные сандали, поддакивая его рассказу о новом плане покорения игровой площадки. Воланд, присев перед Евой, завязывал на ее туфельках бантики, мягко отвечая на ее тревожный взгляд: — Ничего, солнышко. Побегаешь, поиграешьи и не заметишь, как мы вернемся. — Он поднял на нее взгляд и поймал ее маленькую, холодную ручку в своей. — Ты же у меня смелая девочка, да? Она секунду помолчала, потом кивнула, крепко сжав его палец. — Да. — Вот и правильно. — Омега ласково потрепал дочь по щеке. — Присмотри за Адамом. — Что у вас тут? Внеплановая семейная терапия? — Заметил Фагот, обуздав сына и взяв его на руки. Мальчишка обвился руками вокруг шеи отца, будто не желая его отпускать, и загадочно притих. Фагот присел рядом на низкую лавочку. Ева, оставив зайца Воланду, потянулась к альфе, обхватывая его шею во второе кольцо рук. Фагот тяжело вздохнул и уставше, но крепко обнял обоих. — Кажется я начинаю ревновать. — Пробормотал омега, смотря на минутное затишье и идиллию. Фагот тихо засмеялся и, наказав детям, особенно сыну, хорошо себя вести, отпустил обоих, но те повисли на нем как обезьяны, не желая отпускать. — А папу поцеловать на прощание? — Вопросил альфа, смотря на Воланда. Дети, будто вспомнив про его существование, ринулись к нему, чуть не сбивая с ног. Воланд проделал тоже самое: попросил всех хорошо себя вести, зарепил свои слова кротким поцелуем в щеки, поправил всем одежду и мягко подтолкнул к коридорчику, который вел из раздевалки в группу, которая уже кишела жизнью. Они передали детей воспитательнице, которая, словно опытный швейцар, принимала в свои объятия очередных маленьких посетителей. Адам, не оглядываясь, помчался в группу, где уже слышалося его имя. Ева, на секунду прижалась к ноге Фагота, потом отпустила и, держа зайца за лапу, медленно побрела за братом. Дверь группы закрылась, поглотив их. Фагот и Воланд застыли на секунду в пустой, внезапно оглушительно тихой раздевалке. Потом, не глядя друг на друга, развернулись и пошли к выходу. Машина, наконец, тронулась с места, увозя от садика последние отголоски утра. Омега, поглядев в окно, развернулся и прислонился спиной к двери, глядя на мужа. — Выжили, — констатировал Фагот, заводя машину. Его пальцы постукивали по рулю. — Один ноль в нашу пользу. — Они там их сожрут, — без особой тревоги произнес брюнет, глядя в окно на проплывающие дома. — Наших воспитателей. Особенно Адам. Он сегодня с утра в образе бульдозера. — Справятся, — блондин свернул на их улицу. — Им за это деньги платят. Опыт борьбы с малышней у них побогаче нашего. Машина медленно подкатила к их дому. Фагот уже потянулся к ключам, чтобы заглушить машину, когда они припарковались на своем месте, как Воланд вдруг положил руку ему на запястье. — Постой. Блондин замер, вопросительно глянув на него. Брюнет не отводил взгляда от окна. Прямо напротив, за асфальтовой лентой дороги, лежал парк. Небольшой, уютный, с поблескивающим на солнце прудом и извилистыми аллеями. Их парк. Тот самый, где они гуляли с коляской, где Адам, научившись ходить, бегал по газону, падая на мягкую траву, а Ева собирала одуванчики. — Давай... погуляем, — тихо сказал Воланд. Его голос прозвучал непривычно неуверенно, почти стыдливо. — Просто... так. Фагот посмотрел на него, потом на парк, потом снова на него. В его серых глазах что-то дрогнуло — понимание, облегчение, та самая редкая мягкость. Он не стал спрашивать «зачем» или «почему». Он просто кивнул. — Давай. Они вышли из машины. Воздух был теплым, пахло нагретым асфальтом, скошенной травой и цветущими липами. Легкий ветерок трепал темные пряди омеги и золотистые волосы альфы. Дверца захлопнулась с глухим, окончательным щелчком, отсекая их не только от машины, но и от всей той суеты, что осталась позади. Фагот, не глядя, протянул руку. Воланд, после секундной паузы, вложил в нее свою. Их пальцы сплелись сами собой, привычно, как два кусочка пазла. И они пошли. Не спеша. Без цели. Первые минуты они молчали, прислушиваясь к непривычной тишине. Не было слышно ни криков, ни беготни, только щебет птиц, жужжание пчёл и отдаленный гул города. — На ужин, может, сделаем... макароны с чем-нибудь? — Первым нарушил тишину Фагот. Его голос прозвучал на удивление громко в этой безлюдной аллее. — Мясо по-французски, — лениво отозвался Воланд. — Там картошка есть. И чтобы Адам не увидел, а то опять будет кричать, что это «ка-ка», а потом съест полсковороды. — Он у нас гурман, — фыркнул альфа. — Требует черную икру, а получает пюре с сосиской. — В тебя, — усмехнулся брюнет. — Упрямый и с причудами. — Ой, только я в этой семье упрямый и с причудами, угу, — мягко спарировал Фагот, поддевая мужа. Воланд вел его, и блондин покорно следовал, как будто доверяя ему не просто маршрут, а все свое существо. Они свернули на знакомую аллею, и тут омега остановился. Поляна, залитая солнцем, была пуста. Скамейка, старая, деревянная, вся в шершавых зазубринах и трещинах, испещренная каракулями малолетних вандалов, казалась центром этого маленького мира. — Садись, — сказал Воланд, и в его голосе прозвучала та самая мягкая властность, которую Фагот боготворил. Он сел. Дерево было теплым, почти живым, будто впитавшим в себя все утреннее солнце. И тогда брюнет развернулся и улегся, уронив голову ему на колени с таким безраздельным доверием, от которого у Фагота перехватило дыхание. Он зажмурился, подставив лицо солнцу, и его губы дрогнули в блаженной, детской улыбке. И Фагот замер. Его руки, эти большие, неуклюжие, привыкшие сжимать рукоять пистолета, ломать двери и удерживать дергающихся детей, повисли в воздухе. Он боялся прикоснуться, боялся разрушить эту хрустальную секунду совершенства. Потом, медленно, словно во сне, его правая рука опустилась на прохладный лоб. Кожа была прохладной, несмотря на солнце. Он провел пальцами по виску, сметая темные пряди, и почувствовал, как под тонкой кожей пульсирует жизнь. Он смотрел, зачарованный. Солнечные лучи подсвечивали тонкие веки Воланда, окрашивая их в нежный, розоватый цвет, словно лепестки пиона. Его длинные, темные ресницы отбрасывали на скулы крошечные тени. Луч золотил малюсенькие, почти невидимые волоски на щеках, забрызганные родинками и веснушками. Пальцы Фагота, грубые и шершавые, скользили с невероятной, несвойственной им нежностью. Он провел по дуге тонкой, ироничной брови, ощутил подушечкой идеальную линию носа, нашел впадинки на висках, где бился пульс. Он коснулся уголков губ, которые всегда были готовы изогнуться в колкой усмешке, а сейчас были расслаблены и мягки. А потом его пальцы нашли ямочки на щеках. Они проступили, стоило Воланду чуть шире улыбнуться, жмурясь от солнца, и Фагот почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Это была не просто красота. Это была его красота. Его колкий, дерзкий, ранимый мальчик, доверчиво распахнутый перед ним в лучах летнего солнца. Именно в этот момент, в этой ауре абсолютного покоя и безопасности, Воланд и заговорил. — Знаешь... — Голос омеги прозвучал тихо, беззвучно, будто он боялся спугнуть эту минуту. Он не открывал глаз. — Я тут подумал... о доме. Рука альфы на секунду замерла на его щеке. — О моем доме, — уточнил Воланд. — Том самом. Я... я не хочу туда возвращаться. Особенно с детьми. Таскать их туда... на выходные. Как будто все нормально. Как будто там ничего не было. — Там чисто, — тихо, почти вкрадчиво, сказал Фагот. Его пальцы снова задвигались, поглаживая висок. — Я... все убрал тогда. Вымыл. Выбросил. Ничего... того... не осталось. Воланд сморщился, будто почувствовал запах гари. Его лицо исказила гримаса отвращения. — Все равно. Его надо продать. Просто... избавиться. Как от занозы. — Можно вызвать клининг, — осторожно предложил блондин. — Они отмоют все до блеска. Ты даже не заметишь. Воланд фыркнул, не открывая глаз. — Мы что, на миллионеров похожи? Зачем чужим людям платить, если... — Если что? — Мягко перебил Фагот. Его пальцы теперь гладили шею омеги, чуть ниже метки. — Если мы можем сделать это сами? А детей куда денем? На целый день, Воль. Гелла с Азазелло на работе. Это у нас отпуск через месяц, а не у них. — Он чуть склонился ниже, его дыхание смешалось с дыханием Воланда. — И вряд ли Бегемот справится с ролью няньки для двух сорванцов. Воланд промолчал, переваривая. Контраргумент был железобетонным. Он лежал, чувствуя, как тепло от колен Фагота проникает в его спину, а солнечные лучи прогревают кожу сквозь ткань футболки. Казалось, сама вселенная предлагала ему сдаться, принять помощь. — Ладно, — наконец, сдавленно выдохнул он. — Попробуем... сами. Вместе. Возьмем их с собой. Если не получится... тогда... твой вариант. Он вдруг приподнялся, опершись на локоть. Его движение было резким, почти судорожным. Он прижался щекой к ключице Фагота, уткнувшись носом в то место, где от кожи пахло грозой, деревом и чем-то безоговорочно своим. Его руки обвили талию альфы, вцепившись в ткань футболки. — Хорошо? — Прошептал он, и в его голосе слышалась не просьба, а потребность в подтверждении, в якоре. Фагот не ответил словами. Он просто опустил голову и губами коснулся его виска. Долгим, беззвучным поцелуем. Потом его рука легла на затылок мужа, прижимая его крепче. Они сидели так, слившись воедино на солнечной скамейке, а ветер разносил по парку пух с отцветших одуванчиков. — Ты точно хочешь его продать? — снова, уже через несколько минут, нарушил тишину Фагот. Его голос был глухим, вибрирующим от того, что Воланд лежал у него на груди. — Ты же там... вырос. Воланд резко дернул головой, отчего его нос больно ткнулся в ключицу альфы. — Детство, которое никому не пожелаешь, — его голос прозвучал приглушенно, но яростно. — И я не собираюсь платить за дом, в котором даже не живу. Мы его продадим. Я пропишусь у тебя, наконец. Деньги... положим в банк. На черный день. Или ремонт в детской сделаем. Уж как-нибудь уживемся в твоей трешке вчетвером. Мы и не в таких условиях выживали. Фагот не стал спорить. Он не стал говорить о площади, о перспективах, о памяти. Он просто обнял его еще крепче, чувствуя, как под его ладонью бьется сердце — учащенно, но уже не в панике, а с решимостью. — Как скажешь, — тихо прошептал он ему в волосы. — Как скажешь, Воль. Они замолкли снова. Солнце переместилось, и тень от листвы заиграла на их спинах. Прошлое, тяжелое и неумолимое, было вытащено на свет, обсуждено и... отложено в сторону. Оно не исчезло, нет. Но оно больше не разрывало их изнутри. Оно стало общей задачей, которую они решат. Вместе. Воланд наконец поднял голову. Его лицо было спокойным, усталым, но очищенным. Он посмотрел на Фагота, и в его голубых глазах не было ни тени той колючей обороны, что стояла между ними еще несколько недель назад. — Ладно, — он хрипло рассмеялся, вытирая ладонью непрошенную слезу, выкатившуюся от яркого солнца. — Хватит валяться. Пойдем домой. Пока не пришла пора забирать этих чертей из сада, нужно успеть сделать то, ради чего мы их вообще туда сдали. — А ради чего? — С притворной недогадливостью спросил Фагот, поднимаясь со скамейки и протягивая ему руку. Воланд вложил в нее свою, и его пальцы сжались в ответ. — Чтобы поспать, дурак. Всего лишь поспать. Их смех, тихий и счастливый, растаял в летнем воздухе, пока они наконец-то шли к своему дому. Дверь закрылась, и на этот раз тишина внутри была желанной, а не оглушающей. Она была их союзником. Фагот первым нарушил ее, но его голос был низким, воркующим, почти частью этой тишины. — Ну что, генерал плана «Отсыпаться»? Приказ отдавать будешь? Воланд, скидывая кроссовки, посмотрел на него из-под опущенных ресниц. Усталость накатывала снова, но теперь она была приятной, тяжелой и теплой, как шерстяное одеяло. — Приказ один: молчание. И горизонтальное положение. Он потянул Фагота за руку, не в спальню, а в гостиную. Шторы были уже задёрнуты с утра, и комната тонула в мягком, серо-золотистом полумраке. Без слов, Фагот позволил вести себя, как большой, послушный пес. Воланд сгреб с дивана разбросанные игрушки и свалил их в корзину, затем потянул с полки мягкий плед. И тогда он снова толкнул альфу на диван. Тот грузно рухнул на подушки, и глухой стон вырвался из его груди. Но вместо того, чтобы лечь рядом, брюнет стоял над ним, и в его позе читалась та самая, хищная, собственническая нежность, что заставляла Фагота терять дар речи. — На спину, — тихо скомандовал Воланд. И альфа, не споря, послушно перевернулся. Он был больше, тяжелее, сильнее, но в этот момент он был глиной в руках своего омеги. Воланд пристроился сверху, укладываясь на него всем телом, как живое, дышащее одеяло. Он уткнулся лицом в шею Фагота в то место, где пульс отдавался ровным, мощным гулом. Его ноги переплелись с его ногами, руки обхватили его торс, ладони легли плашмя на лопатки. Он был неподвижным, но абсолютным грузом. Грузом, который не давил, а заземлял. Пригвождал к реальности, к этому дивану, к этому моменту. Фагот издал еще один, на этот раз долгий и глубокий, выдох. Все напряжение, вся броня, которую он носил на себе — и как альфа, и как опора, и как защитник — растворилась под этим весом. Его собственные руки медленно поднялись и легли на спину Воланда, одна на поясницу, другая — на затылок, мягко прижимая его еще ближе. Омега не просто лежал. Он слушал. Слушал, как под его ухом бьется сердце мужа — ровно, как шум прибоя. Он чувствовал, как под ним медленно расслабляется каждая мышца, как уходит та стальная пружина, что была всегда сжата внутри альфы. Он был тем, кто своим телом гасил эту внутреннюю вибрацию. Он был успокоением. Они не говорили. Не целовались. Не было страсти, требующей выхода. Было нечто большее — абсолютное, безмолвное доверие и обмен ролями. Сильный отдавал свою силу, позволяя вести и укладывать себя. А колючий и независимый брал на себя ответственность за этот покой, становясь щитом и укрытием. Воланд провалился в сон первым, убаюканный ритмом чужого, но такого родного сердца. Фагот бодрствовал дольше, просто наслаждаясь ощущением полного слияния и тишины, пока и его не сморила дрема. Они проспали так несколько часов. Проснулись почти одновременно, от того, что солнечный луч, сменивший положение, пробился сквозь щель в шторах и упал на сомкнутые веки Фагота. Он поворочался, и Воланд, потягиваясь, приподнялся на локтях, все еще сидя верхом на нем. — Отоспался? — Голос Фагота был хриплым от сна, а его руки автоматически легли на бедра Воланда, как на привычное место. Воланд посмотрел на него сверху вниз. В полумраке его глаза казались темными, но в них не было и тени утреннего раздражения или тяжести от разговора в парке. Была только усталая, блаженная ясность. — Отоспался, — он наклонился и ткнулся носом в его шею, глубоко вдохнув. — Пахнешь сладко... Мной... — Лучший парфюм, — фыркнул Фагот, и его руки скользнули с бедер на спину, прижимая омегу к себе в долгом, неторопливом объятии. Они полежали еще несколько минут, не в силах и не желая нарушать этот хрупкий покой. Потом брюнет сполз с него, и они поднялись с дивана, отряхиваясь, будто сбросили с себя не только плед, но и последние ошметки прошлого. Предстояло забрать детей, начать вечернюю суету, жить дальше. Но теперь у них за спиной был этот день — не идеальный, не легкий, но целительный. День, когда Воланд мог быть сильным, а Фагот — позволить себе быть ведомым. День, который стал тем самым прочным фундаментом, который позволит им через месяц войти в тот самый дом — не как в логово чудовища, а как в последнюю крепость своего прошлого, которую предстоит штурмовать и взять. Вместе.