Война на два фронта

Машина медленно, будто нехотя, съехала с асфальта на заросшую колею. Загородный коттедж, некогда белоснежный, теперь стоял серый, прячась в тени разросшихся елей. Воланд выключил зажигание. Тишина, ворвавшаяся в салон, была густой и вязкой. — Па, наш дом? — Ева уткнулась носом в стекло, оставляя жирное пятно. — Нет, принцесса. Никогда, — его голос прозвучал резко, как щелчок. Он тут же смягчил интонацию, глядя на ее отражающееся в стекле удивленное личико. — Мы просто... приберемся. И заберем кое-какие бумаги. Фагот молча вышел из машины, его взгляд скользнул по темным окнам, по заросшему палисаднику — вычислительным, профессиональным взглядом. Он помнил другую картину: свою машину, резко тормозившую здесь же, и его собственный прыжок на землю, сердце, колотящееся в горле от животного ужаса. Он обошел капот и открыл дверь со стороны Воланда. Тот не двигался, уставившись на крыльцо. На то самое место, где в траве лежал его телефон с улыбающейся фотографией Фагота на экране. — Сделаем это быстро, — тихо сказал альфа, его рука легла на плечо омеги. Тот вздрогнул, словно вернулся из далекого путешествия. Войдя в холл, Воланд замер. Воздух ударил в нос — запах старого дерева, пыли и чего-то кислого, заброшенного. Но под этим слоем его память выхватывала другое — призрачный, горько-приторный шлейф чужого альфьего пота. Он непроизвольно поднес руку к шее, к тонкому, давно зажившему шраму. — Фу! — Сморщила носик Ева, вырываясь из его руки и несясь исследовать новую территорию. — Пыль, — мрачно констатировал Адам, тыча пальцем в толстый серый слой на балюстраде лестницы. Воланд смотрел на эти ступени. Каждая из них была вехой в его унижении. Он чувствовал фантомную боль в затылке, в спине, в ребрах — от ударов, когда его тащили наверх. Его пальцы сами сжались, ища воображаемые занозы от попытки ухватиться за перила. — Ладно, — он глубоко вдохнул, заставляя себя двигаться. — Давайте... начнем с гостиной. Они вошли в просторную, заставленную темной мебелью комнату. Пыль висела в воздухе, подхваченная лучами солнца, пробивавшимися сквозь грязные окна. Адам сразу же подбежал к камину и начал стаскивать с поленьев паутину. — Па! Прятки! — Радостно крикнул он, не выговаривая «р». Воланд смотрел на него, и его пронзила острая, щемящая боль. «Прятки». Он сам, маленький, прятался за этими тяжелыми портьерами от родительских ссор. Он слышал их голоса, доносящиеся сквозь время: С ним что-то не так! Все омеги спокойные, а этот... драчун! — Голос отца, холодный и разочарованный. Успокойся, не перечь ему! — Испуганный шепот матери, обращённый к маленькому Воланду. — Папа, смотри! — Адам потянул его за руку, показывая на старый, пыльный свитер, валявшийся в углу. — Ням-ням! Мягко! Можно? Воланд сглотнул ком в горле. Этот свитер был символом всего, чем он не был — мягким, удобным, покладистым. Он видел себя в этом зеркале над камином — не того уставшего мужчину с тенями в глазах, а юного, дерзкого мальчишку, который еще верил, что может сломать эту систему. И он ненавидел его за эту наивность. — Не трогай, Адам, он грязный, — его голос прозвучал хрипло. — Ну па-а-па, давай, он хороший. — Не унимался маленький альфа, вцепившись в свитер. — Мы... Э-эм... Искупаваем его. Он будет чист... Ну, па-а-па. — Хорошо, сынок, только не тряси его сильно. — Сдался Воланд и, забрав у мальчишки свитер, бросил его в небольшую сумку, что стояла при входе. Фагот, тем временем, молча взял принесенные тряпки и начал методично вытирать пыль с подоконников и полок. Его движения были резкими, почти яростными. Он не просто убирался. Он стирал следы. Следы времени, следы равнодушия, следы чужого присутствия. Прошло около часа. Дети, наигравшись в «пыльных динозавров», начали капризничать. Воланд чувствовал, как напряжение нарастает. Каждая минута в этом доме стоила ему невероятных усилий. Он поднял взгляд на лестницу. — Ладно, — он выдохнул. — Нужно подняться наверх. Кабинет. Документы. Подъем давался ему тяжело. Ноги были ватными. Он не просто шел — он пробивался сквозь толщу времени, и каждый шаг отдавался в нем эхом того дня. Фагот шел прямо за ним, его дыхание было ровным, но Воланд чувствовал его сосредоточенность, как будто тот прикрывал ему тыл. В коридоре второго этажа было темнее. Воланд остановился перед знакомой дверью. Не перед дверью в кабинет. Перед дверью в спальню. Он стоял, не дыша, глядя на деревянную панель. Он видел не ее, а другую дверь — приоткрытую, а за ней... Грубые руки, швыряющие его на лестницу. Удар затылком. Боль, белая и ослепляющая. Его тащат вверх, волоком. «Проклятие, щас блевану...» — Воль, — тихо позвал Фагот. Воланд медленно повернул к нему голову. Его лицо было маской. — Давай я, — просто сказал Фагот. — Я зайду. Воланд молча кивнул. Его рука дрожала. Фагот на мгновение сжал его руку. Блондин вошел в спальню. Скрипнула рама — он открыл окно. Брюнет сделал шаг к порогу. И застыл. Комната была пуста. Чиста. Но его мозг отказывался верить. Он видел смятую постель. Он чувствовал разрывающую боль внизу живота, ту самую, «живую» и «тянущую», что пугала его тогда больше всего. Он слышал сиплый шепот: «Будешь помнить, чьей ты был». И тогда он увидел его. Не того Фагота, что стоял рядом, а того — с ножом в руке, с лицом, искаженным холодной, беспощадной яростью. Того, кто вошел и увидел эту картину. Того, кто... — Я лежал здесь, — голос Воланда был беззвучным шепотом. Он смотрел на пустое место на полу перед кроватью. — И думал... что они были правы. Все. Что надо было быть тихим. Удобным. Может, тогда... — Он сглотнул, — этого бы не случилось. Он повернулся к Фаготу. В его глазах не было слез. Только глубокая, выстраданная усталость и странное, горькое прозрение. — А потом ты вошел. И... твоя ярость. Она была... честной. Ты не просто отомстил. Ты вернул мне чувство, что я... что я имею право на эту боль. Имею право ненавидеть это место... В этот момент Ева, привлеченная тишиной и шепотом, сделала робкий шаг вперед, пытаясь заглянуть в комнату. — Папа? Воланд среагировал мгновенно. Он не закричал. Он резко присел на корточки и обхватил ее своими руками, физически оградив своим телом от дверного проема. — Нет, принцесса, — его голос был тихим, но стальным. — Сюда нельзя. Это плохое место. Грязное. Не входи сюда... Никогда в своей жизни... Он говорил не о пыли или хламе. Он говорил о метафизическом зле, о боли, вросшей в стены. Он создавал оберег. Альфа, стоявший рядом, молча подхватил Адама, который уже тянулся к дверному косяку. Его жест был красноречивее любых слов: этот запрет — закон. Нерушимый. Они простояли так еще минуту — маленькая семья, объединившаяся против призраков прошлого. Потом Воланд медленно поднялся, все еще держа Еву за руку. — Воль, хватит. Пойдем заберём документы. Пусть это обойдется нам в копейку, но я вызову клининг, они отмоют здесь все так, как нам и не снилось. — Начал мягко блондин, подняв на руки и Еву, отчего оба ребёнка сейчас сидели на его руках, зацепившись за его плечи и шею, и смотрели на Воланда какими-то чересчур серьёзным и понимающим взглядом. — Мы продадим этот дом. Как ты и хотел. Здесь спокойный район, его быстро заберут. Фагот тяжело вздохнул и подошел к мужу, мягко боднувшись в его лоб своим. Дети тут же потянулись к омеге, и теперь маленькие ручки обнимали сразу их обоих, сплетая их в единый, немыслимый еще несколько лет назад узел. — Для нас этот дом — тяжелые воспоминания, — тихо, почти в самое ухо прошептал Фагот, чтобы только он слышал. — А для кого-то он может стать тихой гаванью. Местом, где будут смеяться дети и лаять собаки. Где будут готовить ужин и спорить о пустяках. Тем более, дом-то хороший. Я тебе больше скажу, у Азазелло есть друг, который все никак не может найти подходящий домик. У него, знаешь, четыре пса: две овчарки и две хаски, да и родственников за плечами — тьма. Он в этот дом вцепится зубами. Жизнь вернется в эти стены. Настоящая. Воланд поднял на него неуверенный взгляд, чувствуя, как дети копаются пыльными пальцами в его волосах. Он смотрел в серые, спокойные глаза альфы, искал в них хоть каплю сомнения или лжи. Но находил только твердую, как гранит, уверенность. Уверенность в том, что будущее может быть светлым. Что этот дом можно не просто продать, а именно — передать, как эстафету, тому, кто не будет знать о его темном прошлом. Медленно, почти нерешительно, Воланд кивнул. Словно сбрасывая с плеч невидимый груз, который таскал на себе все эти годы. — Да, — одно-единственное слово, выдохнутое с облегчением. — Ты прав. Пусть... пусть тут кто-то будет счастлив. И тогда он сделал то, что было нужно ему самому больше всего. Он не просто приблизился — он обнял Фагота. Обнял крепко, по-мужски, по-партнерски, вцепившись пальцами в его спину, прижимаясь всем телом. Он чувствовал под щекой грубую ткань рубахи, слышал ровный удар сердца под ней и вдыхал знакомый, якорный запах грозы и дерева, который начисто смывал призрачное зловоние прошлого. Дети, зажатые между ними, отреагировали мгновенно. — Ура! Обняшки! — Пронзительно взвизгнула Ева, зажимая обоих родителей в своих маленьких объятиях. Адам же, сдвинув свои темные бровки, смотрел на Воланда с неприкрытой тревогой, унаследованной от отца. Он тронул его ладонь. — Папа, ты... хорошо? — Спросил он, и в его детском голосе прозвучала взрослая, почти отцовская забота. Воланд оторвался от плеча Фагота, и на его лице, впервые за этот день, дрогнули уголки губ в настоящей, невымученной улыбке. Он провел рукой по густым волосам сына. — Да, сынок. Теперь все хорошо. Абсолютно. Они стояли так, вчетвером, в пыльном коридоре проклятого дома, и этот дом уже переставал быть проклятым. Он становился просто старым зданием, которое скоро найдет новых хозяев. Призраки отступали, не выдержав простой, могучей силы этой живой, дышащей семьи. — Ладно, цирк, — Фагот первым нарушил объятие, но его рука легла на затылок Воланда, коротко и ласково потрепав волосы. — Документы в кабинете ждут, а потом — домой. Я слышал, там нас ждет мороженое. Если, конечно, некоторые великие исследователи пыли еще не забыли, что такое сладкое. Крики «Мороженое!» огласили коридор, и маленькая процессия, наконец, двинулась прочь от заветной двери, оставляя ее открытой, чтобы ветер унес последние следы страха. Главное, что им нужно было забрать из этого дома, они уже нашли друг у друга.