Война на два фронта

Тишина длилась ровно десять минут. Адам, устроившись на диване с книжкой про космос, требовал, чтобы Воланд читал, но сам же и мешал, тыча пальцем в картинки и задавая вопросы. Омега механически водил пальцем по строчкам, не вникая в смысл. Его собственные мысли были громче любого текста. Просто усталость. Стресс. Надо записаться к терапевту, проверить давление. Железо, наверное, низкое... Он чувствовал, как под ложечкой снова завязывается неприятный, тугой узел. Он сделал глоток воды, но ком в горле не исчез. — Папа, а как они дышат в скафандре? — Адам потянул его за рукав. — У них баллоны с воздухом, — автоматически ответил Воланд. — А если они кончатся? — Тогда... они умрут. Он сказал это без всякой эмоции, и от этой бесстрастности ему стало не по себе. Адам на секунду задумался, а затем, как это часто бывает с детьми, резко сменил тему. — Папа, а как ты и па познакомились? Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный, как удар под дых. Воланд замер. В висках снова застучало. Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки, холодные и противные. Его память, уже и так напряженная до предела, услужливо подкинула обрывки: дурацкое утро, в которое все валилось из рук и ломалось, капитан с заданием, запах дорого кофе из кофейни и шоколадного круассана... и... тот, другой, отвратный, сладковатый запах пота и страха. Адам ловко забрался Воланду на ноги, маленькие пальчики его нашли шероховатые рубцы метки. Обычно омега не позволял к ней прикасаться, но сегодня он был немного не в себе, и Адам с обеспокоенным удовольсвием водил по ней подушечками пальцев. — Пап, а чьи это зубы? — Пальчики мальчишки, шершавые и любопытные, скользнули по старому рубцу. Воланд невольно вздрогнул. Прикосновение к метке всегда было слишком личным, слишком откровенным. Но сегодня у него не было сил отстраниться. — Отца, — брюнет коротко выдохнул, откидываясь на спинку дивана так, будто это стоило ему невероятных усилий. — А зачем? Омега приоткрыл глаза и устало уставился в потолок. Как объяснить пятилетнему ребенку биологию, инстинкты и ту больную, возвышенную метафизику связи, которую эта метка для него означала? — Чтобы все знали, чей я, — голос Воланда прозвучал низко и сипло. — Чтобы другие альфы держались подальше. — А... как клеймо на корове? — Адам нахмурился, его воображение уже рисовало папу с большим фиолетовым штампом на боку. Почти невольная улыбка тронула губы Воланда. Детская логика была безжалостной в своей простоте. — Нет, сынок. Не совсем, — он медленно провел рукой по волосам мальчика. — Это... знак того, что мы принадлежим друг другу. Только друг другу. Наступило молчание. Адам обдумывал, его пальцы снова заскользили по шероховатой коже. — А больно было? — В его голосе прозвучала трепетная жалость. Воланд закрыл глаза, позволив себе на секунду утонуть в памяти того дня — не в боли, а в том, что было после. В ощущении полного, абсолютного окончания. — Да, — честно ответил он. — Очень. Парадокс был слишком сложен для детской логики. Лицо Адама исказилось от недоумения и легкого упрека к отцу, который причинил папе боль. — Зачем же тогда это делать, если больно? — Наконец выдавил он. Воланд открыл глаза и посмотрел на сына. На его дерзкого, буйного, невероятно чуткого мальчика. — Потому что иногда одна боль... спасает от другой, — тихо, но отчетливо сказал он. Это была самая чистая правда, которую он мог найти. Боль метки Фагота стерла, перекрыла, выжгла ту, другую, грязную боль. Но этого он сказать не мог. Они сидели в тишине, каждый со своими мыслями. Адам, кажется, удовлетворился ответом. Он прильнул к Воланду, уткнувшись носом в его бок, и просто сидел так, дыша. — Пап, а когда они вернутся? — Прошептал он через несколько минут. — Я предлагал тебе пойти с ними, — напомнил Воланд, проводя рукой по его спутанным темным волосам. — Ты не согласился. — Ты бы тогда остался один, — Адам поднял на него серьезный взгляд своих серых, фаготовых глаз. — А я не хочу, чтобы ты был один. Воланд ничего не ответил. Комок в горле сдавил так, что стало трудно дышать. Эта простая, детская забота была одновременно бальзамом и ядом. Она напоминала ему, почему все это стоит того, и одновременно — какому риску он, возможно, снова себя подвергает. И тогда, словно заведенная пластинка, мысль Адама вернулась к началу. — Папа, ну как вы с отцом познакомились? — Он снова устроился поудобнее, глядя на Воланда выжидающе. Брюнет вздохнул, сдаваясь. — На работе. Нас поставили в пару. Ловили одного... нехорошего человека. И все так... закрутилось. Ответ был предельно уклончивым, скомканным. Адам надул губы. Его такое не устраивало. — А вы сразу дружили? А па тебе сразу понравился? — Он... Мы не сразу поладили, — с натяжкой выдавил Воланд. Ему снова стало дурно. Комната поплыла. Просто на погоду. Надо чаще выходить гулять... Просто гулять... — Папа, тебе плохо? А что у тебя болит? — Адам, словно считывая его состояние, снова тронул его лоб. — Голова? — Голова, — кивнул Воланд, с облегчением хватаясь за это оправдание. — Я просто устал, Адам. Не выспался. — А тот человек... он был опасный? Сильнее отца? — Опасный, — тихо подтвердил Воланд. Опасный, сынок. Опасный тем, что отнял у меня чувство безопасности. На годы. — Но вы же его поймали! Значит, вы сильнее! — Да... — Голос Воланда сорвался на шепот. — Мы его поймали. Он чувствовал, как его вот-вот вырвет. От истощения, от напряжения, от этого допроса. Ему нужно было, чтобы это прекратилось. Нужно было, чтобы... Щелчок в замке прозвучал как божественное провидение. Дверь открылась, впустив в квартиру волну свежего, прохладного воздуха. — Мы вернулись-и-и-ись! — Пропела Ева, влетая в прихожую. — Папа, мы купили торт! Адам моментально сорвался с дивана, как будто его и не было. Все его внимание переключилось на вошедших. — Па! — Закричал он, несясь в прихожую. — А у папы голова болит! И он не хочет рассказывать, как вы познакомились! Воланд закрыл глаза, беззвучно выдохнув. Спасение пришло. Но цена за эту передышку — его собственное измождение и тревожный, все понимающий взгляд Фагота, который сейчас наверняка смотрел на него из прихожей, — была высока. Очень высока. Альфа, снимая куртку, одним взглядом, выверенным годами совместной жизни и профессиональным опытом, оценил ситуацию: Адам, взволнованный и громкий, и Воланд на диване — не просто бледный, а пепельный, с закрытыми глазами, будто отгородившийся от всего мира. Что-то холодное и тяжелое сжалось у него в груди. — Адам, — его голос прозвучал спокойно, но с той самой сталью, которая заставляла мальчика немедленно замолчать и вытянуться по стойке «смирно». — Я же просил дать папе отдохнуть. А ты тут устроил ему допрос с пристрастием. — Но, па... — Начал было мальчик, но под взглядом отца тут же смолк. Фагот не стал развивать тему. Он большими шагами подошел к дивану и тяжело опустился рядом с мужем, так что тот непроизвольно качнулся в его сторону. Пружины мягко вздохнули. Его движения были быстрыми, точными, почти медицинскими. Он не просто нежно обнял омегу за плечи — он притянул его к себе, одной рукой обхватив плечи, а другой прижав его голову к своему плечу. Его губы прижались к виску Воланда — не просто проверочный поцелуй, а долгий, впитывающий контакт. Кожа была прохладной, пульс под ней — учащенным и неровным. — Ну как ты? — Прошептал он прямо в его кожу, закрывая на секунду глаза и глубоко, почти шумно, вдыхая его запах. Озон, миндаль, усталость... и едва уловимая, но явственная нота чего-то сладкого, почти медового, пряного. Что-то щелкнуло в глубине, смутная, давно забытая струна дрогнула, зазвенела тревожным набатом. Это был не просто запах. Это был аромат. Тот самый, что он слышал лишь однажды в жизни. Тревога в его груди не просто усилилась — она кристаллизовалась в тяжелый, холодный камень. Его внутренний альфа напрягся до предела, требуя действия, защиты, но разум все еще отставал, не решаясь сложить дважды два. Воланд беззвучно выдохнул, слегка поворачиваясь к нему, ища опоры, и Фагот почувствовал, как тело в его объятиях слегка дрожит. — Твой сын... — Голос Воланда был хриплым, сорванным шепотом, — ...сравнил меня с коровой. Фагот фыркнул, но это был нервный, отрывистый звук. Его ладонь принялась водить по спине Воланда широкими, успокаивающими кругами, но его собственные мышцы были скованы напряжением. Он чувствовал каждую впадину между ребер, каждый позвонок под тонкой тканью футболки. — Адам, в честь чего наш папа удостоился такого сравнения? Обзываешься? — Голос альфы прозвучал хрипло, отчего мальчишка перестал тормошить пакет в руках, пытаясь вытащить из него коробку сока. — Ты же знаешь, что следует за тем, если ты будешь обзываться? — Па-а! — Возмутился мальчик с искренним недумением, что на него вешают такие ярлыки. — Я просто спросил зачем метки... — Адам надул губки, обдумывая свой ответ. — Ну, я понял, что это как у коровок, чтобы никто чужой их не забрал... Фагот в легком недоумении вытянулся в лице. Детская мысль, простая, наивная, но в какой-то степени верная в своем нелогичном извращении. Он тихо засмеялся, прижимая омегу ближе к себе. В этот момент Адам, наконец-таки разобрался с пакетом и, поставив сок на стол, не в силах больше находиться в стороне, ловко вскарабкался на колени к отцу, устроив стопы между родителями. Его серые глаза снова горели любопытством, но Фагот едва его видел. Все его существо было сконцентрировано на человеке в его объятиях. — Па, ну расскажи ты! Папа ничего не говорит! Как вы познакомились? Правда, что вы ловили маняка? Фагот бросил взгляд на Воланда и почувствовал, как у него внутри все сжалось. Говорить об этом было все равно что ковырять старую, плохо зажившую рану. Собственные воспоминания о том времени — о беспомощности, о ярости, о страхе потерять его — подступали горьким комом к горлу. Он видел, как Воланд, услышав вопрос, не просто ушел в себя, а физически съежился. И тогда омега сделал то, чего почти никогда не делал при детях в такие моменты. Он не просто повернулся к Фаготу, а буквально уперся лицом в его шею, глубоко вдохнув, как тонущий, хватается за соломинку. Его нос прижался к коже прямо под своей меткой на челюсти альфы, впитывая знакомый, спасительный запах грозы и дерева, от которого, к слову, утром воротило, а теперь вновь успокаивало. Это был жест абсолютного доверия и одновременно — молчаливый крик о помощи. В тот же миг Ева, словно почувствовав потребность папы в тишине и близости, бесшумно подошла и прильнула к его свободному боку, уткнувшись носом в его ребра. Воланд, не открывая глаз, обнял ее за плечи, прижимая к себе. Они образовали живой щит, замкнутый круг, в центре которого бушевали его демоны. И глядя на эту картину — на мужа, ищущего спасения в его шее, и дочь, прижавшуюся к нему с другой стороны, — Фагот понял, что должен говорить. Рана должна быть тронута, чтобы показать, что под ней уже выросла новая кожа. — Для начала, откуда ты нахватался таких слов? Что за маняки? — Вопросил блондин, с легким прищуром глядя на сына. — Ну... тетя Гелла, она смотела какое-то кино и там дяди полицаи ловили маняка. — Важно заметил мальчик еще не до конца правильно выговаривая слоги, отчего альфа невольно умилился. — Прям как вы! — Ну, для начала не маняка, а маньяка... — Заметил Фагот, на что Адам посмотрел на него с таким лицом, что сам блондин на секунду усомнился в правильности написания этого слова. — А далее, тете Гелле пора бы заканчивать смотреть свои сериалы при сопляках. — Сам ты сопляк! У меня нет соплей. — Возмуился Адам, на что Воланд лабо усмехнулся альфе в шею. Фагот, тихо посмеиваясь, обнял сына, усаживая его поудобнее на своих коленях, и начал рассказ. Его голос был тихим, немного хриплым, и в нем слышалась та самая, давняя боль, которую он до сих пор до конца не изжил. — Да, сынок,— он выдохнул, и это слово прозвучало как признание. — Мы ловили одного... очень плохого человека. — Его рука лежала на спине Воланда, и он чувствовал, как тот затих, почти не дыша, полностью отдавшись его голосу и его теплу. — Прям как в кино? — Встрял мальчишка, увлеченно поерзав на ногах отца. — А папа тебе сразу понравился? Он сказал, вы не сразу поладили. — Да. — Одно слово, на все его вопросы. — Твой папа мне нравился. Еще до того, как нас поставили вместе. Он... он был самым смелым человеком, которого я знал. Но эта смелость... чуть не стоила ему всего. Он сделал паузу, собираясь с мыслями, с силами. — А потом... после того, как все закончилось... с ним случилось самое страшное. Он... погас. Перестал говорить, есть... Просто лежал и смотрел в стену. — Голос Фагота дрогнул, и он на мгновение прижался губами к волосам Воланда, черпая в нем силы продолжать. — И мне казалось, что я теряю его. Навсегда. Адам слушал, затаив дыхание, его глаза были широко раскрыты. — А что ты сделал? — Прошептал он. — Я не отходил от него, — просто сказал Фагот. — Ни на шаг. Говорил с ним, даже когда он не отвечал. Кормил его с ложки. Держал за руку. И ждал. Просто ждал, когда он... когда он вернется ко мне. К нам. И тогда, глядя на дочь поверх головы Воланда, Фагот произнес самое главное. Его рука сама потянулась и легла на живот омеги, на то самое место, что когда-то было округлым и хранило их двоих. — И знаешь, что помогло ему вернуться окончательно? — Шепот Фагота был полон такого благоговения, что Адам замер. — Вы. Ты с Евой. Он узнал, что носит вас. И это... это стало тем светом, который вывел его из той темной ночи. Вы были нашим чудом. Нашим спасением. — А мысленно договорил: — И наказанием. Воланд не слышал слов. Но он чувствовал вибрацию голоса Фагота в своей собственной груди, чувствовал тепло его ладони на своем животе и маленькое, доверчивое тело дочери, прижавшееся к нему. И этих ощущений было достаточно, чтобы самые острые края воспоминаний притупились, уступив место тяжелому, но мирному истощению. Адам долго смотрел то на отца, то на папу, вцепившегося в него, как в спасательный круг, и, кажется, в его детском сознании что-то щелкнуло. Он обнял Фагота за шею и притихше спросил: — Па, а как папа нас носил? Альфа уставше усмехнулся и закопался носом в темных волосах сына. — Вы были еще совсем маленькими. Вы прятались у папы в животе. — Мальчишка на этих словах недоверчиво поглядел сначала на Фагота, потом на Воланда. — В животе? Папа нас съел? — Уточнил маленький альфа, на что блондин прыснул смехом, смотря как Ева, перебирается к Воланду на коленки и крепче к нему прижимается. — Если бы папа тебя съел, Адам, ты бы сейчас не донимал нас своими расспросами. — Умно заметил долговязый, краем глаза наблюдая за тем, как муж поглаживает дочь по спине и что-то бормочет про неугомонного сына. — Да па, тогда как? — Твой папа волшебник. А вы — продукт нашей совместной магии. — Выдохнул Фагот, думая, как бы ему объяснить процесс зачатия пятилетке, не вдаваясь в подробности. Адам задумался. — Если он волшебник, зачем он запихал нас к себе в живот? Фагот тяжело вздохнул, слыша как Воланд что-то бурчит ему на ухо про то, что он не будет объяснять этому любопытному эту историю с волшебником. — Адам, здесь все очень просто. Смотри, когда сажают картошку, ее закапывают в землю, она там защищена от внешних факторов и окружена всякими питательными веществами, чтобы она смогла дать плоды и вырасти. С вами история та же, вы были слишком маленькими, и чтобы вы выжили и выросли, вы должны были быть также окружены благоприятной для вас средой. — То есть, когда мы вырастем, вы нас съедите? Воланд прыснул смехом, Ева подхватила, а Адам серьёзно смотрел на отца с видом аналитика, склонив голову в бок. — А это уже, сынок, называется каннибализм, он не одобрен в культурном обществе. — С важным видом ответил альфа, но уголки его губ подрагивали, стремясь вверх. — Кони...что? — Кони тут ни при чем, Адам. — Отмахнулся Фагот, стирая большим пальцем с щеки сына мусоринку. — А что потом, когда мы выросли? — Потом вы родились, и теперь ты сидишь донимаешь нас вопросами. — Ответил блондин, и мальчишка на его ногах приутих, обдумывая полученную информацию. Фагот сидел, обняв всю свою вселенную — прошлое, настоящее и будущее, — и слушал. Слушал ровное дыхание Евы, редкую тишину Адама и учащенный, но уже не такой испуганный пульс Воланда у себя на шее. И тот самый сладкий, тревожный аромат теперь пах для него не просто тревогой, а звенящей, пугающей надеждой, которая странно зудела во всем теле, призывая блондина, затащить омегу к себе на колени и оградить от всего мира. Слова альфы повисли в тишине, наполненной лишь их дыханием. Казалось, сама комната затаила дыхание, внимая этой истории боли и чуда. И тут Адам, чей детский мозг уже переварил услышанное и нашел выход накопившимся эмоциям, громко и решительно заявил: — Мой папа самый сильный! — Он ткнул пальцем в сторону Воланда, все еще уткнувшегося в Фагота. — Он... он поймал плохого дядю! И он нас с Евой родил! Это же очень больно, да? В кино кричат... Он молодец! Эта детская, бесхитростная декларация разрядила атмосферу лучше любых слов. Фагот почувствовал, как мышцы Воланда наконец-то начали расслабляться в его объятиях. Он нежно провел рукой по его затылку. — Да, сынок, — тихо согласился Фагот, глядя на мужа. — Твой папа — самый сильный и самый лучший. Адам, удовлетворившись, сполз с его коленей. — А торт теперь можно? — Его голос снова стал звонким и деловым. — Я очень хочу торт! И Ева хочет! И папа! Если он поест торт, то ему сразу станет лучше! С этими словами он схватил сестру за руку, и они, забыв о взрослых с их сложными историями, умчались на кухню, чтобы с важным видом разворачивать коробку с тортом. Оставшись наедине с Воландом, Фагот наклонился к его уху. Шум, создаваемый детьми, был теперь приятным, живым фоном, а не раздражающим грохотом. — Ну что, вернулся? — Прошептал он, его губы коснулись мочки уха Воланда. Тот медленно, нехотя оторвал лицо от его шеи. Глаза были красноватыми, но взгляд уже был осознанным, ясным. Он кивнул, коротко и почти незаметно. — Голова? — Фагот приложил ладонь к его лбу. Кожа была такой же прохладной. — Проходит, — хрипло выдохнул Воланд. Его голос был сорванным, но это был его голос. — Живот? — Тоже... ничего. Фагот пристально посмотрел на него, впитывая каждую деталь его лица — мелкие морщинки у глаз, легкий румянец, возвращающийся на щеки. Его собственное альфье нутро, до этого сжатое в тугой комок тревоги, наконец начало понемногу расслабляться. Но на смену тревоге пришла другая, более сложная эмоция — смесь облегчения и того самого щемящего предчувствия, которое он все еще не решался назвать по имени. Он не стал давить. Не стал спрашивать. Он просто потянулся и мягко, почти нежно, поцеловал брюнета в губы. Коротко, но глубоко. — Выдержишь кусочек торта? — Мягко поинтересовался альфа в губы брюнета, надеясь, что тот составит ему компанию. — С бандой шумных сладкоежек? Фагот немного отодвинулся от приоткрытых губ и улыбнулся той самой улыбкой, которая всегда заставляла Воланда таять, — немного виноватой, немного хитрой и бесконечно нежной. Омега усмехнулся. — А может лучше Адама зажарим? С картошкой? В духовке. — Уголки губ брюнета подрагивали, намереваясь сорваться в улыбку. Фагот тихо засмеялся. — Надо было раньше, не прописывать его в квартиру, не делать ему документы, чтобы лишних вопросов не возникло. — Блондин наигранно разочарованно цокнул. Воланд поддержал его игру, чувствуя, как приступ тошноты отступает и к нему вновь возвращается аппетит. — Ладно, — согласился он. — Пошли... Адам, наверное, уже из середины его выедает. Фагот, мягко засмеявшись, поднялся на ноги и протянул Воланду руку. Тот посмотрел на нее, потом на мужа, и на его усталом лице наконец-то появилось что-то похожее на улыбку. Небольшую, уставшую, но настоящую.