Война на два фронта

Вода, горячая почти до боли, стекала по его телу, но не могла прогнать внутренний озноб. Воланд стоял в ванне, опершись ладонями о кафельную стену, и смотрел вниз, на свои ноги. Вода закручивалась у его стоп, а его взгляд, скользя по влажной коже, зацепился за живот. Он всегда был худым, с плоским, почти впалым животом, впрочем, когда-то на нем даже проглядывли кубики пресса. Сейчас... сейчас в мягком свете ванной ему показалось, что внизу, выше лобковой кости, есть легкая, едва уловимая выпуклость. Не округлость. Скорее, намек на твердость, на упругость, словно маленький, туго набитый мешочек прилепился изнутри. Поправиться решил что ли? Да кого ты обманываешь... Все как обычно, еще и стоишь криво. — Тут же, почти истерично, пронеслось в голове. — Просто кажется... Это просто смещенный центр тяжести, вот и все... Он выпрямился, намеренно втянув живот. Напряжение никуда не делось. Он провел по нему мокрой ладонью. Кожа была гладкой, но под ней чувствовалась непривычная упругость. Он надавил пальцами на самый низ живота, и его пронзила короткая, тупая спастическая боль, похожая на ту, что бывает перед... Месячные. Мысль ударила, как обухом по головке. Он замер, затаив дыхание, пока вода продолжала литься на его спину. Цикл. Его омежий цикл, который всегда был точным, как китайские швейцарские часы. Течка, за которой через определенное число дней следовала легкая, почти незаметная «мазня» — способ организма избавиться от невостребованного. Их последняя течка была... месяц с небольшим назад. Жаркие, душные ночи, слипшиеся простыни, презервативы... Он сам их надевал на Фагота, сам проверял... Все было как всегда. Но их не было. Ни через неделю, ни через две. Никаких привычных легких спазмов. Ничего. Он об этом просто... забыл. Забыл, потому что это было фоном, мелкой деталью быта. Забыл, потому что его тело всегда работало исправно. А теперь это «ничего» обрушилось на него всей своей оглушительной тишиной. Он заткнул ванну ногой, одновременно с этим, неловко переключил пальцами душ на кран и сел, руки его слегка подрагивали, мысли хаотично бились в клетке. Не может быть. Мы же предохранялись. Презерватив... он не рвался. Я бы почувствовал. Или нет? Почувствовал бы, да?! Да что ты там почувствуешь... — Этого только не хватало. — Неслышно пробормотал он. Они с Фаготом были очень осторожны, при каждой близости и уж особенно при течке они предохранялись, потому что вновь брать на себя такой груз ответственности он не хотел. По крайней мере - не сейчас. Не тогда, когда их двум пиявкам было всего пять. Ну какие еще дети, этих бы вырастить и не сойти с ума. Он пытался успокоиться, пытался наслаждаться теплом воды, что постепенно заполоняла ванну и тишиной ванной комнаты, спящим, наконец, домом, но мысли не давали ему покоя. — Твою ж мать... — Выдохнул омега, снова проводя ладонями по животу под водой. Воланд, продолжая мягко гладить свой живот, глубоко вздохнул, стараясь угомонить мысли, но те, как известно, наплывали лишь сильнее, отчетливее и отчаяннее с каждой попыткой взять их под контроль. Залетел? Снова? Да не могли мы... Да черта с два мы не могли. Неизвестно как долго он просидел в ванной, отстраненно и потеряно глядя куда-то в район своих ног, но чухнулся брюнет тогда, когда вода набралась до его горла. Воланд сел, выключил воду и, тяжело вздохнув, опустился в ванной, позволяя воде с головой захватить себя. Он бы и рад был ребёнку через несколько лет когда эти два отпрыска стали бы постарше... Он вынырнул из воды и тяжело вздохнул, проводя руками против волос, зализывая их назад. — Пусть это все будет от стресса... Или я простыл, отморозил себе что-нибудь... Боже... Да что угодно, только не это... — под нос как мантру мямлил себе Воланд. Он быстро помылся и, ополоснувшись, вновь выкючил воду, отчего в наступившей тишине его собственное сердцебиение показалось ему громом. Воздух в ванной стал густым и спертым. Ему стало нечем дышать. Он глубоко, с присвистом вдохнул, заставляя легкие работать. Стресс. Инфекция. Гастрит. Да что угодно, только не... Он резко вылез из ванны, наскоро вытерся грубым полотенцем, растирая кожу до красноты. Тело дрожало мелкой, частой дрожью, не от холода, а от выброса адреналина, от воллнения. Он натянул пижамные штаны и футболку, движения были резкими, угловатыми. Перед выходом он подошел к раковине, плеснул в лицо ледяной воды, впился пальцами в холодную керамику и посмотрел на свое отражение. Взрослый мужик. Отец семейства. Из тебя уже как-то вылезло два отпрыска... Соберись, тряпка. В спальне пахло чистотой и сном. Фагот лежал на своей половине кровати, прислонившись к подушкам, с книгой в руках. Дети, судя по тишине, были уже уложены и видели десятый сон. Он поднял взгляд, когда Воланд вошел, и книга тут же опустилась. Брюнет молча подошел к своей стороне и лег, уставившись в потолок. Он чувствовал себя пустым и одновременно переполненным до краев тревогой. Кровать прогнулась под весом Воланда. Альфа мягко перекатился на бок, прильнув к нему всем телом. Его рука легла на его грудь, голова оказалась на одном с ним уровне. Фагот молча принюхался, его нос почти коснулся шеи Воланда. Он всегда так делал, проверяя его состояние, его настроение. Сегодня он задержался чуть дольше обычного. — Ты чего такой нпряженный? Что-то не поделил с отражением? — Тихо сказал альфа, его губы коснулись ключицы брюнета. Его ладонь скользнула с груди на живот, легла плашмя, как тогда, в гостиной, но теперь через тонкую ткань пижамы. — Что-то случилось? Весь день ты сам не свой. Воланд зажмурился. Слова застревали в горле комом. Сказать «я, кажется, беременный»? Это звучало бы абсурдно. Как обвинение. Как приговор. И как... реальность, которой он боялся. — Фагот... — Его голос сорвался на шепот. — Я... Он не мог. Не мог вымолвить это. Но альфа ждал. Он не торопил, просто лежал рядом, дыша с ним в одном ритме, его рука по-прежнему лежала на его животе, теплая и тяжелая. Пальцы его вырисовывали незамысловатые узоры. — У меня... — Воланд сглотнул, заставляя себя говорить. — Задержка. Месяц. Чуть больше. Он чувствовал, как ладонь Фагота на его животе на секунду замерла. Альфа медленно приподнялся на локоть, его взгляд стал пристальным, сканирующим. — Задержка? — Переспросил он, и в его голосе прозвучала первая тревожная нота. — Уверен? — Фаг, блять, как я могу быть неуверен, когда у меня ни месячных не было, ни самой дурацкой течки? — Выкинул Воланд да так, что его собственная резкость удивила его. Нервы были натянуты до предела. — Ясен хер у меня задержка. На месяц с лишним... Н-неделя, наверное... — Симптомы? — Фагота эта резкость и дерзость не остановила, он приложил ладонь ко лбу мужа, проверяя температуру, после ловко скользнула на живот. — Тошнота? Головокружение? Это все сегодня... это оно? — Я не знаю. — Воланд почти взвыл, срываясь наконец. Он отшатнулся, садясь на кровати, и схватился за голову. — Я не знаю, Фагот. В положении я, или это какая-то невъебенная хрень, которая сломала мой цикл. Я не знаю! Может я просто, что-то подхватил, может в садике, может на работе... Простуду... Инфекцию... Я не знаю... Он задышал часто и прерывисто, картина прошлого месяца проносилась у него перед глазами, как в лихорадочном бреду. — Я помню нашу течку. Помню каждый чертов презерватив, который я лично на тебя натягивал! — Он шепотом выкрикивал слова, вскакивая с кровати и принимаясь метаться по комнате. — Но... в пиздучей страсти... Он мог порваться, да? Мог, блять, подвести? И опять... опять у нас все по-дурацки. Опять ребенок, зачатый, потому что гандон, блять, порвался! — Воланд, успокойся, — Фагот встал, его голос пытался быть властным, но в нем слышалось смятение. Он попытался прижать его к себе, но омега вырвался. — Нет... Ты не понимаешь! — Его голос сорвался в истерический шепот. — Если... если там окажется положительный результат... — Он задохнулся, глядя на Фагота широко раскрытыми, полными ужаса глазами, — ...то нам останется только молиться, чтоб твоя сперма вновь не оказалась волшебной, Фагот. Потому что еще двоих... еще двоих я не вытяну! Слышишь? Не вытяну! Последние слова прозвучали как отчаянный, хриплый стон. Он стоял, сгорбившись, трясясь всем телом. Блондин замер. Он видел не потенциальную беременность, а глубокую, старую рану и испуг. Он подошел и просто обнял его, приняв его вес и дрожь. — Тихо, — прошептал он ему в волосы. — Все, тише. Успокойся. Детей разбудишь. Воланд впился в него пальцами, цепко, почти болезненно. Фагот мягко подвел его к кровати, усадил, не отпуская. Он гладил его по спине, по затылку, бормоча успокаивающие бессвязности. Дрожь понемногу стихала, сменяясь тяжелой, гнетущей усталостью. — Мы купим завтра тестов. Проверим. Хочешь сдадим анализы, чтоб наверняка. — Бормотал долговязый, слегка покачиваясь в успокаивающем темпе. — Что бы там ни было. Я никуда не денусь, — тихо говорил Фагот, губами касаясь его виска. — Слышишь? Что бы ни было. Хоть воспаление. Хоть ребенок. Хоть два. Мы справимся. Всегда справлялись. Слышишь? И тогда, в полной тишине, нарушаемой лишь их дыханием, он сказал это. Не как высокопарное признание, а тихо, ровно, с той же простой и незыблемой уверенностью, с какой гладил его по спине. — Я люблю тебя. Слова повисли в воздухе, густые и раскаленные, как расплавленное стекло. Воланда словно по голове бухнули. Паника, страх, усталость — все это в одно мгновение выжглось дотла, сметенное одной-единственной, оглушительной волной. Брюнет замер, перестав дышать. Его тело, только что обмякшее, снова напряглось, но уже по-другому — не в истерике, а в шоке. Он медленно, будто с огромным трудом, оторвался от его плеча и поднял на него взгляд. Его голубые глаза были огромными, в них плескалось чистое, ничем не разбавленное недоумение. — Что..? — Это был не вопрос, а хриплый, сорванный выдох, звук лопнувшей струны. Фагот смотрел на него серьезно, его серые глаза были темными и абсолютно ясными. Он не повторил. Он просто смотрел, и в его взгляде было все: и шесть лет совместной жизни, и боль, и исцеление, и бессонные ночи, и смех детей, и та тихая, невысказанная до сего момента истина, что была основой всего. И тогда по телу Воланда прошел странный, противоречивый трепет. Жар, стремительный и обжигающий, поднялся от самого низа живота к горлу, заставляя сердце биться с бешеной силой. Впервые за весь вечер он забыл о тошноте, о головокружении, о возможном ребенке. Единственное, что существовало в эту секунду, — это три произнесенных вслух слова и лицо человека, который их сказал. Он не нашелся, что ответить. Он не мог ответить. Его губы лишь беззвучно дрогнули. И вместо слов он снова, с какой-то отчаянной, почти животной силой, прижался к нему, спрятав пылающее лицо в изгибе его шеи, как будто пытаясь скрыть от него и от себя самого всю бурю, которую это признание в нем вызвало. Фагот не стал настаивать. Он не ждал ответа. Он просто снова обнял его, и на этот раз его объятия были еще крепче, еще увереннее. Он снова начал гладить его по спине, и под этими медленными, размеренными движениями напряжение наконец-то начало растворяться, уступая место глухому, оглушительному умиротворению. Воланд не спал. Он лежал, прижавшись к нему, и слушал, как бьется его сердце. Тот самый жар медленно растекался по всему телу, согревая его изнутри. Завтра все еще было завтра. Но теперь, с этими тремя обжигающими словами, отпечатавшимися где-то прямо на сердце, оно казалось уже не таким пугающим.