Baldrs Draumar

Мелькор готов был отплывать после смены двадцати лун, в миг, когда снежная буря присмирела и не сотрясалась воем. В число его хирда вошел и Лангон, чему тот крайне изумился, однако с конунгом не отважился вести спор – потому заместо него город перейдет в неумелую управу Лунгортина, что за оказанную милость едва не лобызал ног. В конце концов, его ярл слишком давно не покидал пределы фьорда, и Мелькор решил щедро наградить его за зимы не треснувшей верности, дозволив под тенью своей ходить на земле чужой, невиданной, вновь ощущать ревущий ветер и привкус соленой воды. Стоило им начать приготовления к отплытию, как Хедебю стал охвачен озаренным беспокойством из-за очередного скорейшего ухода конунга, отчего разгневанному Мелькору даже пришлось держать слово на тинге пред свободными мужами, чтобы те разнесли отголоски вести по всем его землям. В самом же деле Бауглир не мог стерпеть эти неоправданные собрания гиен еще с времен, когда он был совсем юнцом – отец всегда принуждал к присутствию на них и требовал совершенной причастности в силы поставленных препятствий. Все глаза, бдящие на него так, словно он был им обязан по рождению - судили, обсуждали, лезли глубже костей, а грязные рты пороли кожу, выплетали чушь, и Мелькор выучивался держать оскал им на ответ вынуждено, напоминая им о месте в земи, деяниях скромных, богам неведомых, и слова доносили собой отголоски ударов Мьёльнира. Пусть так, но Бауглир мог понять, отчего объединенные под его восстающей мощью души возбужденно шептались: земли Уппсалы признавались лоном колдовства и смертоносных наговоров, где жертвенная кровь текла, не прекращая ручьев поток ни на миг, земли, куда боги захаживали в тускнеющие вечера, и потому многие из варваров обходили ее стороной до поры, пока возможно. Тамошний конунг, властвующий ныне, носит имя Аулэ Дружелюбный, славится добрым нравом, столь медовым, любезным и открытым в распахнутых объятиях, что многие желают считать его лживым подлецом, поклоняющимся Локи-предателю – ибо нельзя было быть так сердцем открытым нелепо, обходящим своим добродушием даже его собственного брата, после приключившихся бед коралловых вод, где топили пески, где кричала земля, где рушились рога звонные. Молвили, что после этого сражения ни единой валькирии не спустилось за храбро павшими воинами, ужаснувшись всей жестокости человеческой природы, равно что чудищ, что смела над божественной взять верх. Мелькор не почитал крылатых дев приход, и не веровал в доблесть и жертву всякого уппсальского мужа, о бесстрашии которых многие скальды слагали свои бессмертные песни. И пусть красные воды иссушились с десяток зим прошедших, но эхо того сражения по сей миг витает над всем севером точно в назидание, и многие из варваров посчитали Уппсалу проклятой обителью могучих из асов и ванов. Сковывающий страх и трепет люда, за коих держал ответ Мелькор, был ему неосознанным вызовом, которому нашелся не самый скверный повод. Приближение Йоля тоже не играло ему на руку – миг торжества Аулэ и Йаванны выпадал аккурат перед самым началом праздника длинный ночей, коему покровительствовал бог всех богов Один, и то, что Бауглир окажется в самый разгар кострищ Йоля не в пределах родных, вскормивших земель, считалось поистине дурным знамением, накрытым язвами солнечными. Душитель едва ли не веселился от таких причудливых тревог своего взволнованного люда, его ожидающего, и бросал вызов богам, веры которым не знал. Потому что он сам себе бог и вера, и для каждого, кто принадлежит ему – тоже. Самолюбие, в котором он явно превзошел бы что Тора, что Одина. За день до неминуемого отплытия по непокорным волнам, по Ньёрду тоскующим, в длинном зале был совершен пир с музыкой гнусной, порченой, сладким медом разлитым и гордыми, дивными женщинами, жаждущими сказаний немеркнущих. Лунгортин порой озарял взглядом неверящим, пугливым даже, место, где Мелькор восседал на шкурах волчьих, медвежьих, и глядел на него с преданностью зверя, с благодарностью накормленного пса. А следом он испил кубков медовых, напиваясь до той меры, что не помнил на утро, с кем обменивался ударами кулаков и в чем крылась причина тех веселых увечий. Бауглир молвил ему, что победителем вышел он, и не могло случиться иному исходу – в противном случае Лунгортин более бы не вошел в медовый зал. Однако форинг Душителя помнил, как представлял своему конунгу выбитый зуб, и стремился даром передать Мелькору как оберег в долгий путь на проклятые земли, где холод мог щадить, но не здесь. Бауглир смерил его взглядом, будто глядел на рожающую кобылу – с таким отвращением, что Лунгортин в хмельном бреду неожиданно обрел сознание и готов был провалиться под землю и стать пожранным драуграми в пьяном стыду. Лангон, эта вытянутая серая крыса, в тот миг едва не искрился надменностью, косившись хитро, неуязвимо, словно конунг пожаловал ему половину своих ценностей. Остальные же из хирда конунга пели раздражающие слух песни, где ни гармонии, ни строя, ни величественной мягкости, и обменялись сказами, каждый из которых возносил и явно приукрашивала заслуги всякого из говоривших открыто. Кучка сквернословов, которые только и способны, что биться неистово за взгляд властителя своего, как берсеркам грозным и подобает, иначе Лангон не видел совершенно никаких причин, для чего конунг держит такой сброд рядом с собой. Однако это их дом. Родной край, заполненный холодами, пусть и многие из них были неумелыми воинами, рассеянными юнцами, жалкими подобиями одарённых скальдов, но вместе составляли одно-единое и земли свои берегли, кланяясь ей столь же почтенно, как и конунгу буйному, выручая торговые пути, самоцветами лучащимися, чтобы нашли те свой расцвет, и не упало солнце того блага боле в век. Мелькор хоть и принимал тот уклад, но не готов был подпустить к себе столь близко, что тесны становились их взгляды на кору жизни и погибель льдистую, на саму варвара суть. Они шествовали за зовом могущества, а Бауглир был живым воплощением силы и владычества рока средь равнин пепельных, в круге засыпанных курганов, чужой вере принадлежной. Ибо неспособный защитить свое будет вскоре обладать ничем иным, кроме пустоты и позора желчного, объятых пеплом, и отголосками былого имени, отбрасывающему тень густую. Мелькор не был жалким очертанием следа Одина, как многим слепо верилось в торжестве власти перехода, его блюстителем на земле мрущих, напротив, он был тенью своей собственной стороны, что покрывает собой весь север, а следом накроет и весь сотворенный мир. За то он со своими чудищами-берсерками опустошил позолоченные кубки, выкраденные с дальних берегов, и, следом погодя, один лишь Мелькор услыхал вопли воронья в пасмурных небесах, вечно хмурых. Хирд со своим конунгом на драккарах отплыл от берегов Хедебю, полных желаний что удачи, что благ, что огня необходимого явление, стоило проглянуть первым солнечным лучам, пущенных с колесницы заоблачной. Но стоило ладье с двумя десятками варваров отдалиться от берегов песчаных, от пристани сонной, светило скрылось уже насовсем – очень редко выглядывало раз в несколько смененных дней. Презирающие тишину и волн биение воители громко пели, отпугивая стаи рыб, живущих в ледяных водах, предупреждая и тварей смертоносных, лишь длани Ньёрда покорных. Мелькор оставался среди них безмолвен, привычно вглядывающийся вдаль перед собой, и старался не подать внимание на отвратительное пение, где ни верхов, ни гармонии, ни тяжести бочек медовых, густотой растянутых. Порой столь глубоко уходил в рой своих мыслей, путаясь в них, что не всегда с мгновение замечал обращения к самому себе. Мелькор неименно держал слово «нет» на стыке зубов, когда хирд просил его спеть, ведя их напев, – глядел в ответ убийственным холодом, чистым льдом, трещинами полным, и пение стихало уже до переходов колесниц незримых. Шевелил пальцами длинными, постукивая по лезвию Гронда, неизменно держа его рядом с собой, будто остерегался того, что кто-то посмеет поднять его, присвоить или вовсе порождениям-волнам скормить. Подчас мощь его орудия уподобляли силе молота Тора, у коего рукоять коротка была, и Бауглир всегда молвил о том, что Гронду нет равных как на земле, так и в возвеличенном Асгарде. Лангон же восседал рядом с ним, сгорбленный из-за разлетающихся соленых капель, бьющих по драккара бокам, и походил более на верного пса у ног хозяйских, что не смеет даже шевелиться без потоков наказов последующих. Однако Мелькор порою говорил о том, что Лангон – каменный великан, лишь притворяющийся живым, в теле которого струится горячая алая кровь, и Готмог веселился с того замечания боле всех услыхавших. Так, в одну из ночей, проведенных в море, где звезд было не счесть, решил Тор волю свою изъявить и послал им достойное испытание: волны бушевали, желая разорвать драккар в заносчивые щепки, стереть с земли, точно они были ростками гниющими, портящими каждый локоть, утаив в темные глубины; его же дочери-молнии сверкали так ярко, что их явления должно было ослепнуть. Крепко держаться, оставшись в ладье, смогла поддержать их незримая длань Тюра, затмевающая Бауглира, и немногим уступающая силе самого Асабрага. Конунг стальной хваткой, какой держал топор, вцепился в возвышающийся драконий нос драккара, и не страшился соскользнуть в губительные северные воды, что желали дотянуться до мечей, до щитов-оберегов, и бросил он яростный призыв, кой подхватили Готмог и Лангон, а следом – все берсерки-воители, выплеснув всю свою яростное ликование и вожделение от победы над бушующей стихией, природой спора ванов и асов. Испытания коварной воли богов будут пережиты, и творцы насмешливого рока будут свергнуты, страшась восстающей мощи Гронда, что Мьёльнир разрубит надвое. Рассвет стался тихим и спокойным, вой волн смолк. Таким холодным оказалось присутствие светила далекого, что можно было стереть зубы от неустанного скрежета тех друг о друга. А потом и вовсе, нежданно, опустился туман, и Мелькор завидел отчего-то волнение в раскрывшихся глазах немногих своих варваров, смущенных сильнее, чем от развёрстых в ночи пастей волн. — Это точно сейд, - молвил Сверр, покуда Мелькор оглянулся и пытался высмотреть впереди хоть что-то, кроме густой толщи серости, точно она была горем солнца, если не раной открытой, — дело рук вёльвы, Один свидетель моим словам. Как бы это ни являлось чёрным заговором. — Разве ты до того не бывал на воде? - Готмог подметил злостно, держась от Сверра в нескольких локтях. — Не устрашись глупости опущенного марева - тебе после этого в глаза конунгу заглядывать. — Это просто густой туман, - молвил в ответ Мелькор, скрывая раздражение, а через мгновенное молчание дополнил то, что облегчило сердца, — земля близится. Приготовьтесь. И хирд ликующе подал голоса, вдыхая победные возгласы в боевой рог как донесение о присутствии, а страх пред туманом рассеялся вместе с ним. Земли Уппсалы, конунгу Аулэ принадлежащие, гордо возвышались вдали, и берега его обещали покой, защиту, приветствие скитальцев по морским водам. Мелькор не выплетал более ни слова до той самой поры, покуда ноги не ступили на мягкий прибрежный песок, а драккар не оказался у забытой пристани. От длительного сидения ноги отекли, потому несколько мгновений конунг Хедебю оставался на месте, привыкая к боли да протоку кровавому, и осматриваясь по сторонам: их встретили густые леса и слепое солнце, точно потускневшее после туманного заговора. Песок забирался прямо под пласты ногтей, и Мелькор поморщился от гадкого чувства, хоть и со стороны было схоже с тем, будто уппсальский воздух сгонял тухлость к берегам. Покуда Готмог был прерван на пустозвонную молву с утомленными берсерками, позабывшими о том, что ныне они здесь не хозяева, Лангон безликим волком сторожил Бауглира, готовый в любой миг выставить клинок и, присмирев, начать словес забаву. Он напрягся, вытянулся, нахмурил брови, стоило ржанию лошадиному донестись из лесов скрывающих, вечнозеленых, и копыт биение мерное вывело что жеребца, что всадника из кромки возросших преград разнолесья. За Лангоном встрепенулись и другие, отпустившие орудий лязг привычный, но сам Мелькор остался безразличен, ведь беспокойство в угодьях того, кто воззвал к нему, - пустая блажь. Всадник приблизился медленнее, чем должен был, печально оглядывая воплощение вражды и злобы, и тогда Бауглир разглядел копну неряшливых рыжеватых волос, грязно отливающих медью разъевшейся в тусклом солнечном свете. Он также держал за поводья второго вороного жеребца, не имеющего наездника - не было сомнений в том, что он предназначен был конунгу Хедебю. Мелькор выказал воителям своим приказ, чтобы те обратились к разуму и опустили орудия, немедля скрывая их в ножнах, и тогда всадник приблизился к ним, лишенный злых намерений в погожий день. Свет солнца редкий осветил его, отмечая неряшливого посланца воли Аулэ из колыбели этих земель. Когда незнакомец спешился и заговорил, Мелькор различил в гласе его волнение и не двинулся ни на локоть. — Приветствую великого конунга Мелькора Бауглира и его славный хирд во владениях моего властителя! – он поспешил дать поклон неглубокий и, дождавшись встречного одобрения Бауглира, выпрямился, раскрывая крылья плеч, и смешки его воителей разнеслись по берегам уснувшим. За спиной всадника блеснул лук древесный и колчан для немногих стрел. — Мое имя Ингвар, и я имею честь и радость сопроводить вас в медовый зал на нашей земле. Конунг Аулэ безмерно рад, что вы осчастливили своим приходом всю Уппсалу… Мелькор не молвил ему и слова ответного, но, подойдя к нему бесшумно и резво, отобрал из рук поводья. Он дал жеребцу обнюхать руку под неясное лепетание позади себя и оседлал коня, насмешливо глядя на посланца Аулэ сверху-вниз, созерцая чужой трепет от его присутствия. Ингвар сильно смутился и, под освистывания его хирда, резво взобрался на своего скакуна, прося почтенных держаться за ними, и шествовали до места они медленно для того, чтобы остатки хирда могли поспешить за проворными жеребцами. И пусть Бауглир, как и прочие носители власти, имел собственные конюшни, но кормил непокорных лошадей из того, что в жертву приносил их, и головы отрубленные скакунов строптивых подчас устрашали посланием зловещим недалеких недругов. Пересекая лес, Бауглир вглядывался в гущу темно-зеленой листвы, ибо к посланцу чужой воли не влек интерес, и различил он висящие на древах руны, вглубь зовущие, волка углядел со шкурой облачно-белой, снежным танцем колышущейся. Или он узрел он оленье солнце, совершенно не напуганного шествием к корням Уппсалы, словно здесь дух человечий был с природой раскрытой в полном согласии и доверии. Мелькору достаточно было сомкнуть глаза лишь раз и понял он, что ворожба пеленой развеялась, и в лесах не было ничего иного, кроме возросших вечнозеленых волос Имира. Эта обитель ощущалась оплотом спокойствия, мира, каким он был задуман изначально богами древними, а хаоса здесь не существовало вовсе – он исчез вместе с окончанием той битвы, что кораллами требовалась, и кровавым заревом раскрывшимся. Они миновали множество локтей прежде, чем пред глазами показалось то, что уроженцы называли святыней и реже - благословением богов. Они миновали по меньшей мере три кургана перед тем, как войти в древний город, что был старше их костей скрепленных. Ушедшие под землю властители прошлого и воины, павшие в том кроваво-коралловом сражении, покоились вокруг городских угодий. Он ведал, что не всем суждено было покоиться здесь в вечном сне: особо неистовых всегда отправляли на драккарах в последний путь и предавали огню, языки коего доносились до самого Асгарда. А Старая Уппсала, вопреки всему, встретила их радостным ликованием, танцами нелепыми и биением в ладоши, точно в бубны раскаленные преддверием торжества светлого. Мелькор возжелал скрыться с их взоров прочь, ибо слепота и ложь были тут в особом почете. Уппсала непокоренная имела совершенно иной запах: она пахла путём нескончаемым жертв потоком, и гнилостным смехом, порой обрядовым медом, реже - вином кислым, от коего во рту вязло, хвоей воняло, как и огнем очищающим, над снегами вьющимся. Мелькор различал и камни рунические, в хаосе разброшенные между витиеватых улиц. Здесь кипела жизнь под пристальным взором богов, и уроженцы древности, подражая властителю своему, обращались воплощением радушие и гостеприимства, ликующие от скорого свершения торжества. Весь пути остаток до длинного зала Мелькор ощущал на себе взгляды что земли хозяев, что воителей вольных, в очах которых не было ни превосходства, ни желания ощутить мороза новых сражений, какие были неизбежны по замыслу божественному. Ленивые животные, потерявшие голову от бесчисленных оборотов приношения жертв в дар богам в причине или без нее, одуревшие от ужаса не пролитой крови. Когда он вошел в чертог конунга уппсальского, то узрел мужа могучего, зрелого и обширного, с рыжеватой ухоженной бородой и длинной косой позади, и все пряди были туго стянуты между собой. Аулэ вскинул жилистые длани истинного кузнеца, боле похожие на медвежьи лапы, и рассмеялся так искренне и живо, будто взаправду был рад видеть Мелькора в пределах своих земель и довольный тем, что воды не забрали их ко дну. — Друг мой! Как же я рад приветствовать тебя в своем чертоге! Уповаю на то, что в пути боги были к тебе и хирду твоему благосклонны, как к добрым спутникам, - подорвавшись, Аулэ обхватил Мелькора за плечи, едва ли не обнимая как брата давнего в ратной битве. Бауглир приложил все усилия, чтобы не отстраниться - Махал был не сильнее его самого, хотя крупнее из-за деяний минувших; и пах он травой и жареной на костре олениной, а в глазах плескались огоньки благодушия, будто рожденные в кузнях жарких. Очи Мелькора в его отражении казались чернее самой ночи и темнее волос огорчённой Хель. — Путь был долог и, ведомые испытаниями богов, мы оказались здесь, - сдержанный дал ответ Мелькор, касаясь чужих плеч, безмолвно требуя разорвать касания ненужные. — Тебе и твоему хирду будет даровано самое лучшее, не сомневайся в этом, - Аулэ, наконец, отпустил Бауглира, и тот ровно выдохнул, словно не хотел разделять с Махалом один воздух, — в солнца склон будет созван славный пир, какого мир не видел! Но перед этим следует отправится в Старую Уппсалу и провести обряд, чтобы боги узрели нас и вкус прелестный мясу даровали, - и конунг Уппсалы хлопнул в ладони задорно, отчего Мелькор нашел этот жест совсем ребяческим. — К чему обряды, друг мой? – Бауглир озарил его столь страшной улыбкой, полной острого ряда зубов, и Аулэ, сердцем скрепя, ощутил скрытую опасность, исходящую от Мелькора, но, смелый, наступил на нее, как на змею без клыков. — Дар богам - необходимость, о коей мы забываем, и исход тому печален, - ответил ему Аулэ, слабо улыбнувшись, но слова его вышиты были серьезностью, — ради твоего благополучия. Нас всех объединяет то, во что, в кого мы верим, за кем следуем. Позволь богам взглянуть на тебя, гостя, в их доме, и сам позволь им улыбнуться для тебя. Ты будешь под их покровительством, благословленный Одином. И ты, - Аулэ замолчал, словно обдумывал свои слова, решая, насколько они могут быть уместны для него, сможет ли он постичь то, что сокрыто за ними, — станешь частью нашего круга. Ведь мы все – один хоровод одного духа. Мелькор остался безмолвен, едва заставив себя не рассмеяться в лицо Аулэ, речи которого затмевали здравый разум, не искалеченный веянием вырезанных идолов, ибо рассудок любого дитя был здоровее, чем зрелого мужа, что позволил местным толкователям сейда обрести такое могущество, о коем они не должны были знать по своей природе. Бауглир способен был стерпеть лишь годи - толкователь устоев, его воли вестник там, куда не пробраться его волкам верным, и в малой мере личина скрытая его. И ни одна провинность, ни одно злодеяние не обходилось без его – годи, избранного самим Мелькором по советам здравствующего отца, – вмешательства, но не смел тот посягнуть на его власти стяг черный. Однако в Старой Уппсале все было заполнено, пропитано всевластием колдунов-отшельников, кои должны покоиться в своих грязных, ветхих домах, стоящих в лесах, в завесе густых древ, наедине со смыслом своего поклонения, взирая на крыши-звезды в верхах. «Дар может стать необходимым», согласился с ним конунг Хедебю, однако подношения великим из асов не должно стать обыкновением нового рассвета, поглощая до той степени, чтобы ты зрел смысл лишь в улыбке милостивой бога, далекого от твоих прошений. Наивный, несмышленый narre, это мы способны быть теми, кто будет милостиво улыбаться им, ведь мы удостоили их своего внимания. Ты должен понимать, что мы, дети оскверненного древними Имира, выше каждого из них, мы тверже камня, изящнее морей, в вечности мы способны обойти Мировое древо, а его корни обратить в наше наследие, и золото его не потускнеет. Мы сможем взлететь выше любой звезды, нам удастся попрать смерть, и никакой Рагнарёк не наступит, покуда мы того не пожелаем. И ни один бог, будь то сам верховодный Один или Бальдр, гонимый от бед, не способен отнять у меня собственный путь, ибо я – тот, кто созидает свою судьбу сам. А ты, друг Аулэ, выбрал участь блеющей овцы, слепо идущей по воображаемому пути пастуха, что, по твоему видению, выстлали верховные боги. И твой удел будет скорбен, ибо ведаю я, Мелькор Бауглир, конунг над всеми конунгам севера, что не отворятся пред тобой двери Вальхаллы, и будешь ты жрать сухую землю с ползающими в ней червями до скончания лет. — Здесь твоя воля, твои устои, - спокойно ответил Мелькор, укротив свои волны бушующих мыслей, ничем не выдавая их, — коли скажешь. И в мгновения шествия до храма свода - Старой Уппсалы, Мелькор возжелал с силой окунуться в холодную воду, только из-подо льдов освобожденную, чтобы смыть с себя грязь витающих зловоний и ощущений, плотным слоем пыли оседающих на бледной коже. То было испытанием посильным: стерпеть обряд бессмысленный, добрую милость оказать как друзьям ближайшим. Они двигались не спеша, позади Аулэ плелся тот самый вестник, так удачно встретивший их на рыхлом берегу омываемого моря. Более всего Мелькор жаждал встречи с Йаванной, о которой был наслышан скверных речей, недобрых шепотков, и был он уверен, что дары, привезенные на торжество света, приведут деву в восторг небывалый. Словно в насмешку над ним и усилиями приложенными, сверху вскричали два ворона; Мелькор провел языком по ряду своих зубов, предвкушая разлом их шей. Лангон и весь его хирд был рядом с ним, за ним шествуя, хотя он ожидал, что многие ныне тешились в объятьях местных гостеприимных что жен, что мужей. Храм Уппсалы – та обитель, о которой слыхивали даже на Континенте и в землях Британии, встретил их безветренной прохладой. Он поражал своими размерами и был столь огромен, что вмещал в себя несколько сотен душ. Взаправду, не было храмовых строений больше, чем это достояние людское: форма его напоминала небольшой медовый зал, а двускатные крыши отливали раскаленным золотом; перед самим входом взору Мелькора и его хирда предстали небольшие идолы богов – от Тора до Фрейра, и, вместе с ними, загон, где разделывали животных и людей для обряда, подношения кровавого, но то не являлось алтарем в своей сути. А внутренний предел освещался огненными чашами и дневным светом, изредка проникавшим в нутро оживленное, где сновали жрецы, жившие, вестимо, прямо под храмовым сводом. Женщина в зеленых одеждах льняных, с накинутой на плечи соболиной шкурой, ярким пятном была среди них, белоликая, точно из-под земли откопанная, а темные волосы её были заплетены в две косы шелковые, что дорастали до пояса. И кожа, узорами темными изрисованная, выдала в ней толковательницу сейда, богатством увенчанную, что подвесы и серьги на ней, иве благородной. На поясе висели мешочки затянутые, из которых Мелькор чувствовал душистые смеси разных трав и горечь сгоревшего мяса, и не был он в том до конца уверен. Она вышла к ним, огнем озаренная, и три лика наблюдали за ней многим пристальней, чем за пришедшими. — Я рада встретить тебя в доме богов, конунг Бауглир, - промолвила она гласом птичьим, чуть склонив голову в почтении и приветствии робком. Мелькор промолчал. Он взглянул в её карие глаза и не нашел там ничего живого, за что можно было бы ухватиться - очередная бесполезная полость. — И мой славный конунг, - они с Аулэ схватились за руки и соприкоснулись лбами, словно разлучены были столь давно, что не упомнить, и Бауглир от того ощутил раздражающее тепло, — мы ждали вас. Как боги ждут, и мы готовы. — Это Мелиан, Мелькор, - представил женщину Махал, сжав ее предплечье мягко, чтобы не треснули девичьи кости, — главная за храмовым сводом, вёльва Старой Уппсалы. Здесь нет более почитаемой женщины, чем она. Мелькор нашел в себе силы лишь для того, чтобы слабо кивнуть, высказывая нетерпение. Хирд его зашелестел, обращая лики на провидицу в зеленых одеяниях, что выплела им день погожий. А следом был огонь, и с улицы были слышны завывания тальхарпы, какого он не различал ране. Был крик зарезанного козла, где рана открытая на глотке, и руническое пение вёльвы и ею влекомых жрецов, стоящих то позади нее, то в лоне храмового свода. Жертвенная кровь стекала по ее рукам, капала, оскверняя, на изумрудное, глубокое лиственное платье, и пение её прекратилось, но жрецы остались завывать, как волки слабые, и Мелькор расслышал дивный глас, похожий на течение ручья, отраженный в кристаллах треснувшего льда. Он различил пение столь ясное и ровное, стойкое и глубокое, походящее на литьё стали во франкских кузницах, и стихшее столь быстро, словно его заглушили, словно он погряз в болотной тине. Но Мелькор чувствовал, он ведал по себе, ибо такое пение нельзя заглушить хоть сотней лающих глупцов, если только скальд по воле своей не потеряет голоса, разрезав осколками стекла горло содрогающееся. Бауглир вытянул руки вперед, и кровь легла и на его длани, и Мелиан очертила на нижней его губе кровавую линию вплоть до острой челюсти, и на лбу она выводила благословенные, священные пастве узоры-очертания, а жрецы её - хирду притихшему, словно в рты воды набравшему. Утомительное деяние. Мелькор повторял заговор защиты так, словно выбрался в буран и стремился испить мёда; он чувствовал раздражение своих варваров и желание единое учинить здесь хаос и разруху до пепла, восславляя своего конунга. Мелиан передала ему чашу, полную мёда обрядового, и Мелькор испил её жадно, наполняя глотку сладким жжением и ощутив внутри тепло, точно от опоры Тора по своему плечу, и силы хлынули по венам, будто ярость в берсерках струилась. Когда обряд скверный завершился, мертвого козла вынесли прочь, чтобы дар огню скрыть ото всех, – вечером его, вестимо, подадут на обещанном пиру. Аулэ, кровью вымазанный как и он, устремился в молву с одним из снующих жрецов, будто вовсе позабыв о нем, а часть хирда была отпущена в город для удовольствий перед долгим пиром до самого рассвета, если не последующей ночи. Мелькор, утомленный ожиданием разговорившегося Махала, вновь бегло огляделся по внутренностям храма и, не наблюдая ничего, кроме пустоты, обернулся ко входу прочь, лишь бы не вдыхать более запах крови и высушенной травы. — Конунг Бауглир, - окликнула его кровавая женщина, алой воды испившая, руки испачкавшая, приблизилась к нему, точно скользила по потокам речным, — я надеюсь, что пребывание здесь принесет хирду и тебе радости и умиротворения. Вы явно желаете отдохнуть с дороги, увеселить дух. — Желаю, - процедил Мелькор. Взгляд, отвращения черного полный, мазнул по фигуре вёльвы. — Ты отмечен богами, - обратилась к нему Мелиан строго, и тогда благодушие сменилось холодной нетерпимостью, и сильнее сжала сосуд ритуальный с густой кровью, едва заметно в ней булькающей, если не шипящей, — у них на тебя свои цели. — Как скорбно, что они не входят в мои. Я сам себе судьба, вёльва, - молвил ей то, чего не услыхал Аулэ в чертоге своем длинном, и капли мглы устремились с углов глазных, готовые удушить, собой накрыв, скрутить, как змеи вокруг гнёзд. — Мы все ведомы богами, - промолвила она, совершенно не держа зла на конунга из-за его резкости и не существующей привычной варварам веры, пусть строга осталась, как мать к дитя нерадивому, — и однажды тропы пересекутся. Майрон, – неожиданно обратилась она к проходящему мимо жрецу, протянув ритуальный сосуд, крови полный, — пожалуйста, убери это. Мелькор окинул взглядом протянувшиеся длани молодого жреца и заприметил пряди рыжие, что выглядывали из-под светлой повязи, накрывшей голову, скрывая ту от ветра буйного, от солнца редкого явления. В локонах отражалось пламя с висящих железных чаш, и волосы его становились первозданной кровью Имира, по корням стекшим, что пролили боги. Его ладони покрывали темно-синие, казавшиеся черными, узоры, полностью окольцовывая половины фаланги каждого пальца, и редкие линии вели прямо к сгибам локтей. Жрец пропах лесом и теплым костром, мокрым песком и звездами раскинутыми, железом раскаленным, цепью ржавеющей, древом выцветшим. Горем, что не ясно было Мелькору. Когда носивший имя Майрон поднял голову, заглянув Бауглиру в глаза, то едва не дрогнули перста изукрашенные, что ритуальную чашу придерживали, намерено отданную Мелиан. Мелькор узрел его и то, сколь был он молод, и в его зрячем оке не было ни страха, ни трепета, ни раболепия - ничего, кроме тиши и дремлющих искр силы, как синего огня. «Такой молодой, а уже сейдмад и слепший на один глаз», рой мыслей Мелькор заставил мгле воротиться обратно, оставляя Мелиан, и вглядывался в единственное зрячее око Майрона, лишь случаем мимо проходившего, – тот был цвета замерзшего моря, и изредка в нем полыхали кончики пламенных хвостов-комет. Левый глаз остался на лике сплошным бельмом – уродство посреди удивительно красивого, ухоженного лица с россыпью светлых отметин. Пространство под его ногтями могло быть чистым, если бы не кровь от жертвы обряда - приятная наружность, загнивающая в угоду безмолвных богов. — Ну что ты, Иса, - тихо промолвил Майрон, неотрывно наблюдая за Мелькором или вовсе за тем, что было над ним, или за спиной, или совсем не мысля в пределах «над» и «под». И как не пытался, но он не смог уразуметь, что в этот миг плещется в его зрячем глазу – влечение удивлению иль безразличие краткой встречи под сводом полым, — кора рек, кровля волны, беда обреченным. Как много смерти, - бормотал под нос, скрыв источника око, точно ума лишенный, молвивший сам с собою. Стоило жрецу закончить говорить - перебирать бессмысленных слов клубья, Мелькор отчего-то сразу осознал, чье же пение услыхал он, привлеченный, вслушивающийся в выплетенный мотив струн и гласа крепи. Оба ворона вновь завопили снаружи, хоть и казался вопль за плечом, и в ушах от неожиданности предательски-больно зазвенело. — Что же ты? – в удивительно мягком тоне нетерпения вопросил у него Бауглир, выгнув бровь. Он желал ответа на безумную речь жреца явившегося – и готов был услышать его голос еще один раз под личинами вымощенных в древе богов, глаз своих не смыкающих. — Имя мне совсем иное. Но Майрон не ответил, не испугавшись напора темноты, прикрыл глаза и быстро, подобно ветру просочившемуся, исчез в задней части храма, куда ему ход неведом. Мелькору вдруг казалось, что с уходом Майрона ушло и пламя жившее, вмиг потухнув, и почувствовал он себя покинутым и точно оболганным. — Не гневайся на него, конунг, - с улыбкой ответила Мелиан, сложив руки на животе, не задевая пояса, — он просто способен видеть руны и, в самом деле, не искал причин смутить тебя. Мелькор, все же, не сдержался и позволил себе усмехнуться. Смерив вёльву своим холодным взглядом, тьмой опоясывающим, он медленно покинул свод Старой Уппсалы, напоследок оборачиваясь туда, где исчез юноша, и не пытаясь забыть мотив встревоженный, отпускающий. Лангон по-прежнему покорно ждал его у загона, полного гусынь, и, завидев своего конунга в добром расположении духа, сам едва ли не засветился от довольства и облегчения, скатанного по плечам. Мелькор почувствовал себя измученным что путем, что ненадобными встречами, и, похлопав Лангона по предплечью, пустил прочь до восхода лунного в свободный путь, полный созерцания красотами Уппсалы или форинга стенающего, а сам остался снисходительно дожидаться Аулэ, ибо боги навлекли на них бразды неутешительной молвы. Могло подивиться, что в этом крае зима для них отступала.