Baldrs Draumar

С закатом солнца в длинный зал вошла ближайшая свита конунга Аулэ. Стены изнутри отливали позолотой от меда разлитого, и музыка уже вовсю струилась по залу, украшенному по случаю дивному, а сам Аулэ ожидал их в самом лучшем расположении духа, точно горы повиновались ему, расколовшись на части да проход открывая. Мелькор воссел рядом с рыжебородым конунгом дружелюбным, а его хирд - по обе стороны от массивного стола, что чуть теснее и короче покрова над головами рассеянными. Лангон порой поглядывал на него с беспокойством мнимым и застывшим вопрошением в глазах, но даже так он не выглядел набравшимся и преисполненным неведомых сил. Мелькору и вовсе не удалось прочувствовать покоя желаемого: занятый утомительными разговорами с Аулэ и сведущий в том, что из последних созванных прибыл он в Уппсалу, оставшиеся мгновения до вечера склона он провел на гулянии меж аккуратно вытопченных дорог и скромных домов-обителей, так сильно схожих с его возведениями в Хедебю. Уппсала явилась ему вовсе не столь всеобъемлющей, как он думал, но вдруг такой теплой и привычной, будто пробегал он здесь будучи юнцом несмышленым, оттого по спине проползло чувство тошнотное, что однажды он бывал здесь вместе с отцом. Она казалась в зиму резвую мира оплотом и притяжения ключом, и у Мелькора не возникало желания отплыть от этих берегов в ближайший миг, как это случилось в землях Нормандии, некогда братом оберегаемых. Странно, но минуя курганов наст, он ощутил себя важной петлей одного огромного полотна – частью чего-то великого, принявшего его мглу и вечность, если бы не конунг Аулэ, коего Бауглир не мог терпеть дольше ночи и ответствовать с должными благосклонностью и радушием. — За прибытие моего славного друга, конунга Дании, и хирд его! – голос Аулэ был подобен ударам Мьёльнира по наковальне в недрах Свартальвхейма. — Да осветят боги своими ликами этот пир. Увеселитесь, славные воины: пойте, неистово пляшите, словно в битве дружеской, делитесь сказами друг с другом и пейте столько, сколько можете! Да превзойдете вы самого Тора в этом ремесле! Смех Аулэ распространился на весь медовый зал, и множество приближенных воителей подхватило его, вихрем пронося по всей Уппсале – радостные и опьяненные восклицания Мелькор мог расслышать и с линий улиц, прямиком из освещенных свечами домов, прилегающих к запутанным лесам, манящим в тайны своих вечно угрюмых глубин. Эти удовольствия мало в чем были отличны от тех, что разгорались и в Хедебю, и его в окресте: и души шумные, но невзрачные, точно растворившиеся в тени своего конунга. Подчас Мелькор предпочитал размышлять о том, что именно так оно и было. В длинном зале было так душно, что казалось, будто они стались завалены в пещере магмовой иль в круге дрёмном, где огромный костер трещит всего в нескольких локтях от его тела холодного, как после дождя омовенного. Однако жар создавал струящийся дикий мёд и дыхание резво движущихся друг с другом тел, словно горящих в агонии пульсирующих вулканов Муспельхейма. В медовом зале пахло кровью зарезанных козлов и смердило заговорами пустоголовых жрецов, сейдмадов, толкователей ворожбы дурной, к присутствию коих на открытом пиру отнеслись весьма радушно, восприняв их боле как свободных братьев в поле, мечущих сейд на равнинах царапанных, нежели чем слабых и немощных колдунов, что заигрались в своих лживых наговорах, плетении волшбы устоев, и тех истинах, в которых они медленно исчезали. И походили на ледяные изваяния, почерневшие от гноя, смирно ожидающие в Хельхейме музыки златого рога. Мёд приятно обогрел горло, и Бауглир блаженно прикрыл глаза на пару дозволенных мгновений. Уппсальский мёд действительно был славен, как и молвили; Мелькор заприметил, как хирд его отдался веяниям уппсальских варваров, и те, будто бы породнившись, воспели о неземных валькириях, кружащих в небесном своде, странствующих за доблестными убийцами. Пение, от которого Мелькор, не скрываясь больше, морщил лик, будто испив вина саксонского, что кислее сорванных яблок зеленых, и выражение на его лице осталось поистине разочарованным и злостным. Пение, схожее с сонмом плача едва рожденных детей, потерявших мать в битве совсем иного толка. Бауглир заприметил, как все те мгновения безмолвствовал Лангон, желая слиться с углом своего стола и надеясь в мыслях, что на него не обратят взора – он больше почитал окружение в виде вечно хмурившегося Мелькора, чем вопли слепых и покусанных змеями собак. Лангон, лучи взгляда темного впитывая, расковырял ножом жилы мясные, склизкие, старательно отделяя те от сочащегося нутра, будто от того зависеть могла его жизнь. Разгоряченных северян нежданно заглушил совсем юный, но уверенный глас, и головы забитые развернулись к оклику: — Внемлите! Ужели лишь я ощущаю здесь присутствие богов? - вскричал юноша, и волосы его казались холодным закатом, ниспавшими ручьями на плечи, и, вскинув руки, он молвил дальше, удостоившись взглядов захваченных целого медового зала. — Даже Одина дух среди нас! Пусть скальды выскажут наше почтение небесным обитателям и пришедшим товарищам, пусть боги будут милостивы, улыбаясь нам! - услышав кровь сказов, стекающих с порубленных пальцев. — В самом деле, Курумо, - ответил юнцу дерзкому конунг Аулэ, и шума не воцарилось за той молвой, однако вскипевшее внимание не укрылось, — это золота миг, благословен он мудростью Мимира. Но не осчастливишь ли ты и асов, и нас своими песнями, талантливый Ингвар? Вестник, приведший их в обитель славную, богами не оставленную, зарделся во смущении, средь застолья потерянный: — Не сравниться мне с тем, кого бог повешенных поцелуем одарил, из Мимисбрунна воды поднес и дал испить. Верно стал он говорить, ибо то похвалили собравшиеся и стали звать прочего, животное внимание свое переводя на ком тишины и робости стрелу - ужели все творцы, здесь существующие, ропщут беспомощно, не желая оголить кости свои, даром наполненные? — Что ответишь ты на это, целованный? - Аулэ вмешался, стоило сейдмаду затянуть потуже полотна с головы рудой, проблески пятен медных сокрыть, будто от огня проявившихся. Мелькор неприметно вскинул брови, прекратив пережевывать оленину, и та застряла меж его острых зубов. Бауглир заинтересованно, но чутко дернул головой в сторону того сейдмада, с коим имел встречу в Старой Уппсале в кануне дня, и было ему место рядом с конунгом своим, но будто восседал он на месте вёльвы, что не явила личины своей зловещей в зал длинный. Неприметный до той поры, покуда к нему не обратился сам Аулэ и все горящие глаза, словно падальщики, желающие пожрать ошеломленного жреца, замершего среди оголодавших пауков, ибо тот вовсе - он ведал в глуби - не желал быть среди них, оставленный шумом развернувшегося веселия. Однако заинтересованный жест со стороны казался совершенно безразличным – не более, чем протянуть руку к мёду, испив до самой последней капли янтаря. — Не мне полнить радостью этот чертог, конунг, - Майрон казался попавшим в ловушку беззащитным оленем, а его глаз обратился в хрупкую бусину мерцающего в темноте сапфира, — но знайте о том, что Один сверх меры, - выдох, лживый выдох, томящийся на формленной глине, — возрадован. Мелькор заприметил, как Майрон сжал свою чашу с мёдом - так сильно, словно искал опору, хватаясь крепко в устремляющемся сознании. Однако Бауглир ощущал воплощенную низкую ноту притворства во всем том, что молвил напряженный сейдмад, не желавший взоров внимания. Мелькор не различал в его голосе ни страха, ни сомнений рушащих, напротив – в нем затаились яростные молний искры, плещущиеся в оке лазури, мудрость колющая осела на прикрытом бельме, в истине ослепшем. Словно волк брошенный, сокрытый под ликом окропленного благочестием оленёнка. Как увлекательно. «Мнишь свое слово истинным лишь потому, что тебя, как говорят, оцеловал Всеотец? Всего лишь неумелый провидец, только рожденный и открывший молочный глаз, окинувший свой взор на слепцов, коим являешься и ты сам; воспетый в их лживых песнях и внемлющий средоточию варварского вздора. Сам допустивший мысли о том, что избран созидателем-отцом всех богов – посланник обласканный, способный видеть руны, как видит их очертания цыпленок на рунических камнях. Не более, чем очередная пустота, столь заметная в своем проступке и погрязшая в отравленных звездах и зыбком чувстве признания и значимости. Но на деле ты – очередное, как и прочие, бесполезное ничто, целованный». Мелькор хмыкнул, языком острым щёлкнул, вмиг растеряв интерес к случившемуся полотну изорванному. Перемену его духа настроению заприметил разве что Лангон, но тот ничего и не вопросил, оставив, как и конунг, внимания тиснения. Будь ему суждено жертвой богам стать, Старая Уппсала лишилась бы очередного чудного лжеца, но обретя нового, что придет за опостылым следом предыдущего, думалось Мелькору, и вновь он набросился на подгоревшую в соке солнца оленину. — Да что ты вновь ропщешь? - опьяненный возглас сотряс зала медового стены, и зрячее око сейдмада зацепилось за него, сужаясь сердито. — Дайте ему положенный инструмент! Медовый зал наполнили противные звуки скверного одобрения, под которые Майрон, будто бы все еще ощущая себя в луже грязненной, из коей не стал поднят дланью спасительной, пробрался к самой сердцевине конунга чертога да выхватил резво предложенную тальхарпу, точно ожидающая его за пиром бранным. Пальцы черненые по струнам натянутым провели краткий ход, и дрогнул пламень в держателях настенных, и по безмолвному велению стихли голоса, иному звучанию внимая, что из-под древа, из смолы и перст, сейд толкующих. Треснувший огонь прошептал имя Мелиан как ответ на тайны звёздные. И следом Майрон провел смычком по струнам лиры аккуратными, но уверенными, отточенными движениями, и музыка, рожденная в его ладонях, заполонила собой весь предел оплота-чертога Аулэ. Мелькор пораженно застыл, оставляя оленину, ибо музыка казалась живой, полной искренности и скорби, но столь чистой, что в мире не нашлось бы ни единого угла, в котором такая песня была бы достойна подражания игры. Сейд, подумал Бауглир, сжав свои зубы крепко, почти до трещин, невозможно было сотворить подобный мотив на неживой лире, что изъянов полна. Она не способна воспеть так кристально-чисто, а ты всего лишь обыкновенный, надменный в праве своем сейдмад. Лжецы не способны созидать мелодий, полных жизни. А ты – пропащий лжец, Майрон. Лжец, чей голос созвучен с голосами богов, их детей, их диво-творений. Глас, что пульсирует жизненными соками Иггдрасиля, и в мощи коему уступят крылатые валькирии и рычание волка-пожирателя Фенрира. Голос, в силе своей превосходящий рог Гьяллархорн, увитый золотом, чей вой будет услышан во всех Девяти мирах, и содрогнуться услыхавшие от ужаса грядущего бедствия. Голос, полный весны и тающих снегов и льдов толщ, наполненный мощью и скоростью лап собратьев-волков. Музыка, что разрушит старый мир и породит новый на его руинах, после конца сужденного. Глас Майрона лился единой волной, сметающей присутствующих скальдов и угоняющий варварское веселье прочь из этого чертога. Своим зрячим глазом сейдмад глядел в нечто иное, недосягаемое, слишком далекое от них – это было завораживающе и до трепета нестерпимо, покуда в море, алчными кораллами захваченном, вспыхивали пламенные отголоски-искорки памяти давно минувших зим.

Я вижу зал, красотой затмевающий солнце,

Золотом покрыт Гимле.

Там будут жить достойные люди,

Наслаждаться радостями целую жизнь.

В Гимле,

где будут жить достойные люди,

Наслаждаться радостями целую жизнь.

Майрон являл собой ожившее сознание, минувшим выпачканное, что покрыло прорвами ран многих из тех, кто воссел в чертоге конунга Аулэ. И пел он так, словно сам стал наблюдателем исполненной золотом красоты в чертоге благостном Гимле, где место свету и доблести. Воспевал так, словно держал молву с каждым из тех достойных и славных душ с большим открытым сердцем, не знающим порока гнили и дурного гнева. Пел так, словно они не ведали радостей, и встретили лишь мучения и ничего иного, кроме колотившего их по спинам отчаяния. Почему ты смеешь петь так, словно являешься роковой ошибкой минувшего дня, целованный? Потому ли ты того не желал? Мелькор не произнес того вслух, и никто не способен был расслышать то, чего не воплотилось в воздухе горячем, но сокрушенный взгляд Майрона упал прямо на него, точно различивший мыслей клубья. В нем не было и капли лжи, злости или презрения. Ни пустого сожаления, ни надежды, ни радости, даже влечения. В нем не было ничего. Лазурь ока всеведающего будто стухла, выцвела, серостью осенней обратилась, и огнем её бронзовым не спугнуть. Музыка оборвалась, как рвутся струны, и Мелькор разглядел окровавленные кончики пальцев сейдмада. И пусть Майрон казался ему слабым, покорным и почти что отончалым пустословом, но в его голосе была сила - единый дар асов и ванов, цветущий в тканях лёгких. Майрон, в сущности, не был ожившим благочестием, и возвышенным отцом всех лжецов не стал, не был пугливым солнцем оленьим и проворным волком, что гнался за колесницей, истекающей светом звезды. Он только стался пленником своих устремлений и памяти не уснувшей, и с каждым днем отнимающих все больше. И, невзирая на явившийся мрак удушающий, музыка его осталась прозрачной, как лед, и живой, в глубине искаженной. Покуда Майрон вдруг подошел к углу его стола, остановившись прямо напротив его личины, Мелькор, наконец, осознал, чем веяло от жреца, помимо затухающих звёзд и разлитой крови убиенного Имира. То было зловоние ржавых оков и цепей натянутых, и Мелькор узрел в уродливой белизне ока Майрона то, чего желал постичь изначально, с первого вколоченного гвоздя. Майрон – пленник своих сил, земли и минувшего. Пленник, оковы которого в дланях нехитрых каждой души Уппсалы. И не был он в сути лжецом, но умирающим солнцем. Бауглир нутром ощутил, как Майрон разглядывает руны его судьбы, раздвигая в стороны, – с таким выражением несмышленым, словно была меж ними стёрта грань личного и дозволенного. И пусть пальцы его кровили неизменно, боли не отражалось безлико; Мелькор будто бы исчез из медового зала вместе с ним, и в хаос первозданный, откуда явился Имир, провел. И даже в этом хаосе извечном Бауглир слышит взмахи крыльев спутников-воронов, и даже здесь Майрон склоняет голову пред ним так по-волчьи кротко, а в оке играючи светят пламени языки, и сейдмад щурится сильнее прежнего, чтобы сдержать его взбудораженный порыв. Он выглядит едва ли сошедшим с Асгарда божества напевом с послушной россыпью густых волос, а глас его звучал так, словно в легкие закрались беспредельные пламенные воды извечного хаоса. Мелькор не откинул плеч назад, стоило узреть очи раскрытые Всеотца, оставшись неподвижным острием горы. И казалось ему, что уродливое бельмо исчезло, рассеялась пелена, и белесая поверхность глаза стала той, какой следит сейда отец и созидатель. Он упомнил, что пообещал своему хирду его вырванные очи. Но ему привиделось во мраке безжалостной пустоты, зубы острые скрывающей умело, – Майрон не мог быть телом-воплощением Вотана. Майрон был многим увлекательнее и глубже, нежели поступь, по сказам, самим Одином оставленная на земле срединной. Тайна, которую хотелось постичь, храм, который он желал разорить, присвоив себе всю ценность, все золото осыпанное. Великое множество золотых цепей, свисающих с повешенных. Оплот святости, который желалось - стоило - очернить. И в скорби, и в горечи заставить неистово плясать на костях рухнувших надежд и светлого прошлого. Обезуметь на тернистом пути своих устремлений и смеяться, смеяться, смеяться. Майрон глядел на него, словно перечитывал его руны раскинувшиеся, и молвил ровно, смирно выжидая, когда Одина не стало, и след его поцелуя свирепого рассеялся: — Видишь? Мертвая музыка должна смениться живой. Мелькор усмехнулся.