Baldrs Draumar

Майрон покинул длинный медовый зал незаметно, лишь переглянувшись со своим конунгом. Приятный жар чертога сменился хладными порывами ветра, и стало легче дышать: нос заложило от тягучего и слишком сладкого аромата что пивного, что медового. Майрон протер кончики пальцев о низы своих одежд несмотря на то, что кровь и без того перестала прорываться из-под пластин ногтей. Пир во славу пришествия Мятежного конунга не стихал вторую ночь подряд, и в сей же миг в свои законные права вступал Мани, повелевая звездам явиться на омраченном небесном полотне. Те были застывшими слезами великана Имира, в начале дней своих не ведающие, где им пристало сиять, как и солнце не ведало, где простирается его дом. Майрон всегда засматривался на них: холодные и недосягаемые, рожденные от божественного жестокого умысла. Порой дым от костров устремлялся прямо к ним, затмевая их бледное сияние, а жертвенное пламя распаляло их так, что те могли стекать с небесного свода. Будто слезы Имира из застывшего злата обращались в кипящую, раскаленную магму, обжигающе-живую. Майрон всегда засматривался и пел для них, если того требовало сердце, и ожидал целовавший его бог. Он пел для них рядом со своим разрушенным омутом и ведал, что они способны слышать его и станут любить один мотив сильнее другого. Они любили его напевы и таяли средь них, особо - о солнца колеснице. Светило, кое они никогда не зрели, но ощущали гонимое тепло, что впитывала твердая земля. Майрон не редко воспевал им о том, как солнце пожрет великий волк, оковы свои разорвавший, и звезды в ужасе трепетали от того конца песенного сказа. Их мерцание Майрон мог разглядеть сквозь вершины вечнозеленых древ, и тогда он тихо брал для них особые ноты, зная, что прислужники Мани и боги сонные слышат его в своих чертогах небесных, недостижимых. Однако сам он давно не чтил ни свой голос, ни свои напевы, что странным образом убеждали испытывать дрожь и трепет там, где они вовсе не должны существовать; но Майрон любил, как в юности, редкую горечь пригодности, и порой нуждался в чувстве близком и родном, в своей важности для кого-то. И пусть за ним шествовал вранным силуэтом сам Один, и многие в Уппсале сочли их некогда единым целым, слившимися в изначальном хаосе в свете искр Муспельхейма и ледяных туманов Нифльхейма. Такие домыслы Майрон находил забавными: «значимый, особенный для Одина, получивший его поцелуй в миг падения» – юный сейдмад сдерживался, чтобы не рассмеяться в лицо безумству, облаченному в форму колких слов. Потому что он для него не более, чем очередное пылкое сердце, зашедшее в своих разговорах и прошениях слишком далеко - невозвратно. Потерявший смысл своего существования и утративший жар своего нутра, своей души, узревший ужасного в своем могуществе Всеотца и ослепший от освещенной близости с ним. Он не являлся от того особенным и приближенным силой своей к его величию и мощи воспетой, не был самолично потребован в чертоги Вальхаллы, чтобы пировать под грозным взглядом всезрящего Одина. Клейменный божественным весельем и вороньим черным клювом, кровавой водой и засохшими ветвями, схожими с частями омертвевшего Мирового древа, и слепящим солнцем, выжигающим рун колосья. Узник своих собственных стремлений и озарений, обращенных в колесо вечности и движения лживого золота, предназначенного для властвования глупца. Посланник Вотана, сдерживаемый взором его цепких глаз и незримыми наблюдателями его крылатыми, ниспосланными в Мидгард, целованный и воспетый во лжи, но склеенной радостью и благим знамением судьбы. Разрушенный, ушедший дорогой своей любови, но по частям воссозданный чудом его любопытных дланей и звенящей клятвой-обещанием. Светлыми воспоминаниями, что удерживали его от пучины бездны и безумства. Злостью, отливающей распоротой утробой кровавого зарева. Ему не позабыть, как в прошлом звала его мать. Порой Майрон хочет вновь различить её глас и почувствовать тепло мягких рук, хлеб выпекающих. И слышит. Лесные объятия мрачной Уппсалы были ему больше, чем просто домом. Одинокий и заточенный, подобно иным зарытым сейдмадам и сейдконам, укрытый саваном могучих древ-отпрысков Иггдрасиля, растворившийся в колыбели лесов, в единстве и содружестве с лоном природы. Там, где нет страхов и череды вечных варварских гуляний, там, где звенят реки, следом впадающие в фьорд, где хвосты мчащихся и осыпающихся звёзд касаются острых вершин, не смея обжечь их. Там, где существует вечность и дыхание богов, малахитовое средоточие и начало новой жизни, там, где он играет с волками и где в свете дня царствует тишина, а ночью под алчный блеск луны доносится музыка – не живая и не мертвая, в которой не звучит нагрев и сплав металлов. Лишь отголоски скорбной и доступной его разуму мудрости скользят и проходят сквозь пальцы, и время, и хаос. Там, где не существует ничего иного, кроме души и свисающих рун, как свисающие тела с ветвей и богов, и смертных. Там, где день знаменует собой ласковые объятия Фригг и мать всех матерей, колыбель и сладость мёртвых, великого бога, что будет поглощен в своей радости. Солнце, пред которым склоняются живые в последний свой час. Мать порой называла его так – солнцем, палящим и безжалостным, но удивленным и радостным собственной гибели. Тень преследовала его вплоть до врат в мир, полный спокойствия и привычных рун. — Я узрел твой глаз, - молвил рысьим рокотом человек, имени которого Майрон не ведал, — отдай его мне, сейдмад. Он обещал. Ему думалось, что член хирда Мятежного прошествовал за ним - за едва заметным мерцанием следов, песенным мотивом сияющих почти незаметно, и развернулся к преследующему его воителю, от коего осталось одно лишь название – тот еле держался на ногах, мёду разлитому тело даровавший. Испил столь много, что того потряхивало от слабого ветра порывов. Насекомое. Майрон бегло оглядел простор вокруг них: а боги решили, что им суждено быть в одиночестве за торжествующей округой. — Я не могу вручить тебе то, что обещал твой конунг, - нарочито бережно ответил Майрон, едва сдерживая себя, чтобы не выдать истинное отвращение. От варвара за десять локтей разило пьяным разгулом, и без того чуткий на запахи нос сейдмада забивался от едкого зловония. Однако Майрон зрел в происходящем путь мира, а не жестокости и силы применения, и мягко продолжил идти по нему, увитому серебряным плющом, — тебе стоит вернуться к нему в медовый зал. А коли не желаешь, женщины Уппсалы примут тебя и ублажат. Отдадут все, что тебе необходимо. Поверь мне, я – не то, что ты ищешь. Путь мира явил собой рычание медведя-берсерка, облачившиеся в напряжении мышцы. Майрон поморщился от этого жалкого звука, в котором не было совершенно ничего прекрасного - устрашающего и захватывающего, от коего бы внутренности сжимались в страхе и судорогах. Ничего, кроме грязи скопившейся и пьянства в полях гостеприимных. Майрон не подивился смеси едкой хирда конунга Мятежного, ибо они, право, равнозначимы были друг другу. Соблазненные побуждением высвобожденной силы и павшие в её же кротких переливах, не способные держать лица и не высказывающие ни единой капли учтивости ни Аулэ, ни жертвам встретившей обители - ни чистосердечного, ни притворного. Пьющие до ускользающего рассудка – в том выражении нет ни одного тусклого отголоска их приличий перводневных; похожие на жрущих в канавах свиней, озлобленные животные, вознесенные за трусливые набеги на Британию и свержение кровных братьев. Не ведающие мыслей здравых о чести и деяниях светлых не только им положенных, но и самим богам. Грязно, бесславно и черно. Не было ничего разительного в том, что в пределах их границ солнце является настолько редко, насколько бывало допущенным свистом колес рунических. — Напустил заговор, - невнятно бормотал один из варваров Мятежного, точно помешанный, разума лишенный вмиг - от мёда ли, от рваных струн ли, — его глаза, один из них. Я видел во сне, я слышал. Он обещал. Отдай. Безумец. Не узревший бога, но уже сошедший с пути разума. Жалкий, с лопнувшей кожей до той меры, что, если бы не зловоние пьянства и алого гнева, Майрон смог бы милость оказать ему, ибо сам однажды повернулся к солнцу спиной, отвергая рассветы, и вдруг прозрел. Варвар смел приблизиться, содрогаясь в хмеля бреду, но сейдмад и шага отступающего не совершил, дозволив и зловонию мерзкому, и руки чужой коснуться себя, и путь пережить прямо до ока единственно зрящего. Он не стоил ни мгновения, ни лезвия выпущенного, ни слова единого, однако Майрон касается длани, преграду к глазу обещанному возведя, и струится его кровь под кожей, проползая язвами едва лопнувшими к злому языку, безумства выплетающему. И пусть он желал пожрать его глаз, как волк движущийся сейд. Дерзко шествует к раскрывшейся пасти.

***

Мелькор погрузился в безмолвие, стоило усмешке над молвой сейдмада сорваться с губ. Пиршество пришло в движение, оживившись после того, как отзвучала скорбная песня Майрона, в голосе пустынном полная надежд. Мелькор не вкушал яств и не испивал мёда боле, порой бросая взгляд своих черных глаз на дерзнувшего юнца, что смел был до той меры, стремящийся заглянуть за темные створы в глубинах духа, недоступные ни одной сущности. Бауглир заприметил невольно, как Майрон покинул медовый зал спустя несколько восполнений трэллами питья, и нечто внутри вдруг требовало идти за ним, ища очередную встречу краткую, словно предчувствуя неприятность у лесов края ждущего. Тогда Мелькор и обратился к дружелюбному Аулэ, утомленный заунывным пиром. — Все жрецы Старой Уппсалы еще и скальды народу на радость? – вопросил Мелькор, отрывая от хлеба кусок и закидывая в рот. Казалось, что края сгнили в духоте зала, и Бауглир решил испить мёда вновь. Лангон, воссевший недалеко от него, пытался к говору властителей прислушаться, суть защемить, внять мысленно тем словам друг в друга летящим, и, вместе с тем, глазами блуждая по женскому лицу, что наполняла их чаши мёдом. Исполнял так нелепо, что хотелось сказать ему об этом – может, стало бы меньше позора. — Не все, - весело ответил Аулэ, а пальцы рук стались влажными в жиру от куриного мяса, — Майрон находит мотивы музыкальные как способ выражения того, что томится в душе, и как бесформенный сосуд, в котором плещется прошлого деяния. Мало кто не согласится с ним. — Сотворял так, словно был рожден, обнимая лиру. Ему пристало сидеть рядом с конунгами и сочинять для них, доносить сказы, а не влачить свое существо в полуразрушенных храмах, где музыке подчас не звучать вовсе, - Мелькор кивнул своим словам, слегка откидываясь в своем сидении: простая манера не была лишена горького величия, воспитанного Эру и одиночеством. — В этом ты прав, друг мой, - ответил Аулэ, став вмиг подвластным то печали, то думам собственным, и опустил взгляд в свою чашу, — я с настороженностью относился к его желанию стать сейдмадом после того, как воротился он со странствия неизбежного. Он не находил в этом моей поддержки и всегда прислушивался к своей матери и вёльве. — Она желала родному сыну такой участи? – Мелькор подпер кулаком щеку, выражая гласа тоном притворное сочувствие, но глаза его неизменно были гуще тьмы. — Подумать только. — Его мать была доброй женщиной. Клубнем света для вечных и смертных. Я всегда относился к ней с почтением и благодарностью, ибо нельзя было иначе, - Аулэ вдохнул, предаваясь воспоминаниям теплым. — Когда Майрон явился на белый свет, она кричала на всю Уппсалу, что выносила и родила солнце. И впрямь, он так сильно похож на нее. Скорее, воплощение чистого пламени Муспельхейма, что помогло явиться Имиру из недр пустоты. — Я заприметил еще в Старой Уппсале, как вы родны, - ответил ему Мелькор, хмыкнув в поднесенную чашу полную, — ты выучил его, музыке даруя, иль радетельная мать? — С чего бы тебя влекло к нему такое любопытство? - слабо огрызнулся Аулэ, но при этом в голосе не слыхивалось вызова, ни сейдмаду присущей наглости. — Не каждую перемену дня мне молвят о смерти отметины и именем чужим величают. — Вот оно что, - Аулэ глухо рассмеялся, и смятение его рассеялось, однако Бауглир не зрел в том ничего забавного и не испытал ничего, кроме раздражения. Аулэ напоминал ему огромную жабу, покрытую язвами, и оттого его хотелось раздавить только сильнее, — он различает руны и способен постигать их помыслы и плясы, как Один, - вёльва вела схожую молву, но в сей раз Мелькор не закатил потемневших глаз. — Вся Уппсала ведает, что Всеотец поделился с ним малой частью своих сил, что из вечности, но Майрон все еще отвергает это - и это спустя столько минувших зим! Лжец. Силу Вотана обрести - значит в жертву принести ценности свои, оставив воды человечности? — Как многим известно, Один способен на самопожертвование ради мудрости колодца неисчерпаемого. Не верится мне, Махал, что отец полей ратных силу свою поделил так, потому что просто мог. И какова была цена, воплей лжецов полнящаяся? — Тогда что толку молвить о том? - тихо Аулэ свой ответ держал, не желая боле говорить с Мелькором, когда тот оскверняет упоминанием своим их общих богов - будто бы нечто разрушая, ломая устоявшееся. И пусть Бауглир не желал хода своего приостановить, но поддался виду конунга уппсальского. «Если жертва зверья за колодец мудрости – это достойная плата, то Майрон не более, чем ожившее желание покойной родительницы. В конце концов, не мог он принести в дар Одину собственную матерь». — Чем он занимался до той поры, покуда не стал сейдмадом? – вновь вопросил Мелькор после недолгой тишины. В зале вовсю нескончаемым потоком шли плясы неистовые, и Бауглир наблюдал за рваными движениями мужских и женских начал, и невольно представил Майрона танцующим средь не обжигающих огней. От его играющих и плавных, ясных ритмических передвижений в каждую из сторон летели бы искры, обратившиеся в тлеющие угли. — Помогал мне в кузнях: ковал мечи и содействовал в строительстве драккаров и кнорров - по крайней мере, пытался. Мелькор удивился искренне, брови взметнув вверх, без притворства обернувшись на Аулэ. — Кузнец? Здесь? — Он был совсем юнцом, покуда в последний раз работал с молотом и наковальней. И видел залитый в заготовки жидкий огонь в те дни, когда еще жил среди нас твой отец. Глаза Мелькора сверкнули. Лангон, в отличие от всех присутствующих, заметил во взгляде своего конунга неприкрытое восхищение – хорошие кузнецы ценились дороже золота и всего богатства, какого полны были саксонские святыни - приюты чуждой и слабой веры. — Весьма нужное умение для нашего века. Как много талантов сокрыто в этом прелестном сейдмаде, - восхитительно. Аулэ искоса взглянул на Мелькора, при том промолчав. И узрел в Бауглире не только странное влечение, но и желание овладеть, словно Майрон был не больше, чем увлекающей безделицей безликой, приносящей что удачу и пользу хозяину своему. Огнем созидания, который желала поглотить тьма. Почти животное стремление, что не должно быть свойственно морозному хаосу. Солнце, погубленное волком перед началом конца и богов, и великанов, и людей, и миров целых, отшельников в туманах. Тогда Махал не сдержался: — Я наблюдаю, как ты оживился, друг мой. И ведаю, как ты относишь себя к человеческой жизни. Не молви о том, как о желанной вещице, Мелькор, - он не должен принадлежать кому-либо, кроме себя и того бога, что клеймил его слепотой. Мелькор восседал ныне в удивительном довольстве, будто совершивший благое соглашение с тварями иноземными, еще сильнее прочих духу его чуждыми, а глаза его искрились так, словно во тьме отражался блеск самых прекрасных самоцветов во всем срединном свете. Он поднял чашу свою с мёдом нескончаемым и ударил по столу, привлекая шумом внимание скопления душ, и сладость медовая расплескалась по столу и попала на закуски. — Как я могу, - дружелюбно, что совсем несвойственно было, ответил Мелькор, и свою ложь увил он льдом искренности и правды, и не было в нем трещин неотвратимых, — ты не позволяешь поразиться его умениям. Или, друг Аулэ, отмеченные смертью - рунами - не смеют испытывать восхищение и только лишь разрушают в ожидании своего конца? И поднял Бауглир чашу свою, безмолвные речи ведя над всеми, и другие последовали за ним, провозгласив в довольстве его выпад; и Аулэ не мог не примкнуть к всеобщему потоку несуразных. Вопрос не требовал ответа, и оба того не ожидали. «Ты не способен восхищаться никем, кроме своего собственного отражения, Мелькор Бауглир, и даже в своем падении ты будешь плеваться, но боготворить себя самого, не смея признать личных промахов», подумал Аулэ, и когда он поймал ответный взгляд конунга Хедебю, то понял, что Мелькор воспринял вороху его мыслей, зло ухмыльнувшись. Будто бы прочел страницу раскрытого писания, повествующего об их совместном притворстве. Порой Аулэ и вправду мыслил, что Мелькору подвластно было любое сердце - сокрытое ли, раненое ли, свободное ли, и имел влияние на разум одним лишь своим словом, или одним лишь существованием. Это ужасало сильнее, чем вид его драккаров с незащищенных берегов. Все тот миг, покуда продолжался пир до уставшего конца, друг с другом они более не обмолвились ни взглядом, ни словом, ни жестом.

***

— Конунг, - в пороге раздался напряженный голос Готмога в тот миг, когда Мелькор был готов разделить ложе с призванной девой непуганой, а после – отдаться желанному сну. — Что тебе потребовалось именно это мгновение? – и скоро занимался рассвет, а Мелькор прошипел дико, безудержно, и Готмог склонил голову, потому что Бауглир был разъярен ступившим беспокойством и отворенным без его дозволения проходом. — Поди вон, пока твоя голова все еще держится на плечах. Готмог сглотнул пристыженно, по-прежнему взгляда не решаясь обратить на тела уединенные. Не видел он того, как дева прикрылась покрывалом, как мехом бычьим. — Это деяние не терпит промедлений, мой конунг. У нас вот-вот созреют неприятности. Тяжелый вздох Мелькора был схож со звоном массивных, неподъемных цепей, коими Готмог мог быть закован в любой миг. Он втянул голову в плечи и глядел куда угодно, но только не на разгоряченного конунга и деву, застывшую изваянием нерешительным. Они почувствовали холод, поселившийся и ставший владыкой в горных вершинах, и Готмог поблагодарил богов за то, что те не даровали конунгу умение умерщвлять одним лишь взглядом – тогда бы половина мира сокрушилась во льдах еще чернее, чем в глубинах самого Хельхейма. «Лангон, крыса хельева, справился бы с этим донесением куда лучше меня, и нет, надо было ему замедлиться! Его, осину хмурую, снесет быстрее, чем дунет ветер и злость чужая разольется», подумалось Готмогу, а Мелькор, будто бы слыша его мысли заглушающие звон тишины, вопросил гласом, из коего сочился нескрываемый гнев: — И где в том случае Лангон? Обрадуй меня и промолви, что утопил его в трясине гнилой так же, как и я тебя утоплю, коли ты не примешься растолковать, в чем же дело, - зубы свернули недобро, топи болотные предвкушая. — Присматривает за тем, чтобы всякий остался на положенном месте. Верным зверям необходимо ваше присутствие под луной склоненной, в поле завытия. Вы и хирд, и без лишних созерцателей, - толкователи слов мудрых могли позавидовать умению форинга высказать всё стремительней Тора молний, на одном выдохе, да в ужасе застывшем. — Твое молчание вдвое окупится, - также злостно и резко обратился Бауглир к деве, небрежно взмахнув рукой, — скройся с глаз. Прочувствовав нетерпение в чужом голосе, та послушно и слишком спешно покинула охладевший чертог, любезно предоставленный Аулэ для Мелькора. Похожий больше на унылое узилище, чем на благодатный дом, гостю ожидаемому оставленный. Бауглир так быстро, как мог, набросил на свое оголенное тело, исписанное углем причудливых узоров-драконов, да начертаниями защитными, какие ему наказал на коже отец, рубаху, что в углах неприметных была покрыта слоями засохшей и прилипшей грязи. Вдвоем они вышли из-под предела, их молву скрывшего от сторонних, направляясь прямо к пути в леса хищные, грани с отзвуком изумрудным по зиме-властительнице, и Мелькор, ведомый своим берсерком, угрожающе безмолствовал. Над ними противно кричала пара воронов, и никто не хотел считать это дурным предзнаменованием. — Конунг над всеми конунгами, - к ним почти что выбежал Лангон, и бледный лик, напряжением скованный, выдавал его неутешительное беспокойство, — Сверр принял смерти поток. Мелькор нахмурился пуще прежнего – один из его приближенных ему в хирде, свирепый и бешеный, кого не выносило большинство его стада. Бауглир мог верить в то, что в своей слабости пьянству и ярости он мог разодрать лик и груди переплет что берсерку иному, что хольду иль дренгу беззащитному, забить до смерти в вершине охватившего веселия, но не здесь и не в этот миг. Собравшийся хирд конунга расступился, и Бауглиру явилось обезображенное тело Сверра, на лбу коего была вырезана глумливо одна из рун, смысла которой он не ведал, а левый глаз расцарапан, точно в безумия крови припадке, кровавыми полосами, оставленными что когтями, что лезвием заточенным. Не успокоился рокот в груди, стоило понять ему мгновенно, чей это знак, клеймом уродливым оставленный на теле остывшем, но даже так Мелькор был уверен, что Майрон не станет нападать по прихоти своей на гостей Аулэ чертога и не будет измываться варварски - как присуще всякому из них, чтобы упомнить, устрашить. Он мог верить, что Сверр устремился к нему сам, и упомнил, что стоило в медовом зале опустеть месту жреца, как его воитель исчез следом немногим погодя. «Глупец, что нас всех сгребает в одну яму бездонную», - Мелькор не терял ясность своих мыслей, но ожидал, что за такой дерзостью неминуемо последует наказание: в благоприятном исходе их просто прогонят, зубы скаля, а в худшем – убьют, либо жертвой на алтаре обратится один из них. Они совершили злостное деяние на почитающих землях Уппсалы, и их зло - одно против богов и приютивших, и Мелькор, как конунг, был виновен за этот проступок дерзкий не меньше, чем сам совершивший. Dit ynkelige, selvvigtige stykke hestelort, нашедший свою смерть от рук сейдмада, недостойный Вальхаллы. Глядя на него, боги рассмеются, навечно заперев двери в свой чертог прямо перед омерзительным выражением лица. Мелькор был вне себя от гнева, от той проявления своеволия и непослушания им во вред, что отчасти испытывал признательность Майрону за то, что замарал свои руки о кровь этого ничтожества вместо него - не зверя, но червя надменного, в топь болот угодившего так нелепо. Какая низость и позор – напасть на сейдмада, почитаемого в этих землях! С худшим могло сравниться только убиение беззащитной женщины или старика в попытке забрать их бесполезные пожитки, оставленную благодать, коли они вообще имелись. Однако Сверр не был слаб своим телом, и Майрон вновь поразил его, ибо тот, кто не способен защитить себя и то, что твоё по праву – более не принадлежит тебе, и сам ты обретаешь в своем отражение грязь мерзотнее, чем с ног трэллов. Сейдмад разрубил его берсерка, как летную птицу, бесшумно и неуловимо. В Хебедю это событие знаменовало бы собой массовые гуляния ночные со взглядами и возгласами, полными зависти и восхищенной ненависти. Мелькор не искал сомнений в том, что об этом прознает вся Уппсала на рассвете, когда Майрон объявит своему конунгу о не свершившемся злодеянии против незыблемой благодати, против божественного посланца, сейдом очищенного. Мелькор ведал, что ему придется просить о прощении за то, к чему он не причастен и за тот сброд, который глуп настолько, ибо в мозгу куриных туш здравомыслия было больше, чем у берсерков, принадлежавших ему. Просить о прощении и умолять, сокрушаясь, чтобы им было дозволено покинуть Уппсалу. Встать на колени и клятвенно обещать, что его взор не упадет на Старую Уппсалу, что он скроется в тени, в земле, как паразит, лишенный благословения солнечного света. Примет поражение и вернет земли Нормандии в чистые, незапятнанные руки Манвэ. Нет, нет. Умолять он не будет. Вставать на колени – тоже. Он быстрее поглотит солнце, чем подобная ересь будет сорвана с губ. Глупость, что представляет его, Мелькора, слабость и почтение слепцам, огражденным от мира и морей лишь несуществующей божественной волей и силой, которую Аулэ давным-давно утратил. Эта сила станет его собственным оружием, разящим не слабее, чем могучий Гронд, железом откормленный. — Закопайте его, - произнес Мелькор тихо и холодно, и каждого на земле и под ней достиг его глас, — без меча и щита, без его добытых богатств. Деяния этого мужа не были достойными и никакой славы, увековеченной в песнях, он не получит. Закопайте и не оплакивайте его, недостойного Вальхаллы. Земля разверзлась, опадая на вырезанную руну, и Мелькор застыл в напряжении, ожидая тинга. Однако ничего из того, о чем он думал, не совершалось: ни в холодный рассвет, ни через день, ни через пять смен ночей. Его хирд застыл в ожидании вместе с ним, будто в страхе скрываясь от справедливости в его густой тени. Мелькор наблюдал за Уппсалой, виделся с Аулэ, разделяя с ним и стол, и молву, и гуляния, и ничего, совершенно ничего не выдавало грязи о событии миновавшей ночи. Будто бы в самом деле никто ничего не знал и ни о чем не слышал - или желали они, чтобы думалось так и не иначе. Ход против него и его разрастающейся мощи, ведь он тот, кто восстает в своих силах под покровом вечной темноты. Или сейдмад так испытывает его? Последнее испытание, ниспосланное коварными богами. Мелькор усмехнулся глухо и, не ведая опасений, держал свой путь туда, где случилась их первая встреча и где он именем чужим представлен был, о смерти в том же чертоге слыша. Место, где Майрон представлялся таким неуверенным и ненужной частью полотна, что Мелькор невольно хотел вытолкнуть его из Старой Уппсалы, в коей множество других безмолвных и тусклых, блеклых наряду с расшитым платьем темной листвы. Все тот же храм не лучился ни умиротворением, ни опорой желанной, ни уверенностью в том, что боги ответят на прошения нуждающихся. Огромный идол с ликом Тора с презрением глядел на него вырезанными из ясеня глазами, немного раскосыми. По сравнению с Грондом, Мьёльнир был не воплощением могущества, но нелепости и хрупкости. Неустойчив был и храмовый свод и без Майрона – Мелькор не разглядел ни намека на его присутствие, потому ему казалось, что каждый идол вырезанного бога взирал на него так неприязненно, словно на пыль прилипшую под ногами. Балаган выродков, возомнивших себя выше вершин гор изначальных лишь из-за того, что явились до звезд хода и свергли прародителя сущего Имира, что своей плотью создал мир и бытие для каждого из вас, нелепо вырезанных в сгнивших деревьях. Раздраженно закричали вороны в который миг; Мелькор привык слушать их вопли, словно те не могли найти себе добычу. Тогда Бауглир вопросил у одной из жриц, где может быть Майрон, но та не ответила ничего внятного - полые звуки из уст высвобождались. Покинув храма предел, Мелькор ощутил, как на лик склонился луч солнечного света, Соль посланный, и принудил прищуриться, а вороны кружили и верещали уже не над ним, но в пределах леса, над кронами древ, раскинувшихся за храмом непокосившимся Уппсалы. Нечто, свернувшееся в его груди, заставляло его держаться за воплями воронов, словно там могло оказаться то, чего он искал и жаждал. Твое испытание, жрец? Мелькор не желал возвращаться в Уппсалу без успеха достигнутого так скоро, потому направил свой шаг в сторону вечнозеленого леса, могилу ясеней, погибших саженцев Иггдрасиля. Как и тогда, здешние леса казались ему колыбелью спокойствия и гармонии человека с природой. Солнце засветило вдруг так ярко, что его сияние проходило сквозь густые кроны древ, что когда-то были частью самого Имира. Иглы хвойные, им освещенные, были подобны золотым пластинам, но Мелькор не имел замысла срывать их, прерывая жизненный цикл. Воронья песня уходила прямо в глушь, но Бауглир мог разглядеть их взмахи черных крыл среди ветвей. Влекущие в глубины лесов, а солнце будто бы стирало его следы и размывала границу с гулявшим миром, торжеством опускающимся охваченным, к которому он не испытывал ничего, кроме холода льдистого и жажды покорить и ощутить то самое смирение и раболепие слепое, когда перед ним встанут на колени, пачкаясь в грязи и пыли. Но он выше их, есть и будет, возвеличенный в начале времен, самом вечном хаосе, до которого не существовало ни песка, ни моря, ни земли, ни небесного свода со звездами рассыпанными волей случая. И рожденное солнце не ведало, где его дом. Рядом с ним скворчала река и пели птицы, до слуха доносилось дыхание животных. Спокойно, но не было так мрачно и холодно, пусто как в лесах в пределах его фьорда. Здесь тихо и светло, и не вызывал тот свет отторжения и желания окунутся обратно во мглу. Безмятежно, будто эта обитель была создана для того, чтобы всякие тяжести, живущие в нем, растворились и ушли хотя бы на те мгновения, что проводит он в колыбели развешенных рун. Руны, что вели его, подчас в самом деле встречались на древах, словно повешенные отголоски промысла уснувших богов. А следом он разглядел рунический камень и лачугу настолько драную и порушенную, что ее могло сдуть легким дуновением ветра, стоило Бальдру дланью взмахнуть незатейливо. В ней никого не стало: перед входом тлели угли потухшего костра, а створки в проеме не было вовсе – ничего, кроме заляпанного полотна, вымазанного кровью, которую не смогли смыть в местных водах ручьев. Здесь запах витал кипящей воды и разделанной рыбы, но не было ни тревог, ни жертв последних слов, и казалось, будто бы они вместе с отцом отправились в леса на охоту, ночи проводя под открытым небом, занятым звездным ходом. Воздух здесь сквозил оберегом, созданным вырезанными рунами, и прохладой, что доносилась из разбивающихся капель чистой речки. Мелькор ощутил себя ребенком в разрушенном доме, словно опустошенном битвой бесславной, где хаос с хаосом сошелся, однако в том он находил зерна блага устройства: маленький деревянный стол, гряду полок и нечто, отдаленно напоминающее ложе, что предназначено для одной-единой души, кою сны дурные посещают нередко. Бауглир заприметил и множество мешочков на полках, и высеченные руны, пахучие сушеные травы, и рыбу, голова которой была отсечена. Здесь не осталось места для малых идолов ни Тора, ни Фрейра, ни Одина, и их отсутствие влекло за собой странное ощущение порядка - разумности, какой многим недоставало. Мелькор не притронулся ни к одной вещи, как почувствовал приближение солнечных лучей. Майрон стоял позади напряженно, ухватившись за небольшой кинжал на поясе, а другой ладони сжимал деревянное ведерко. Под ногами лежала туша мертвого зайца; воротился с охоты, заляпав руки кровью, и светясь так, словно и был воплощением огненной колесницы, запряженной самыми быстрыми лошадьми. — Я тебя не звал, - глухо произнес Майрон, и как бы он ни хотел, Мелькор не мог различить настоящую угрозу в его не дрогнувшем голосе, — ты здесь нежеланный гость. Мелькор незаметно приподнял уголки губ, наблюдая за бесстрашным сейдмадом, где то граничило с безрассудством, ибо реши конунг Хедебю забрать его жизнь - давно бы то свершил, тайну закапывая в бескрайнем пределе лесном. Храбрец, ведающий о том, что в случае унылом не выйдет победителем, но все равно скалящий зубы, подобно волку оголодавшему. Глядящий без страха и раболепия - цепко и настороженно, как и многие до него. Мнимые чувства томятся в нутра сути: восхитительный, увлекательный, волнующий, тронутый божественной дланью, воссозданный по кускам согласно их слову. Конунг Хедебю слегка вскинул руки вверх, убеждая сейдмада в том, что не было у него дурных намерений, и призывая выдохнуть и донести стремления своего прихода, явив образ благодарного да уваженного гостя. — Я не обнаружил тебя в Старой Уппсале, - начал Мелькор, наблюдая, как Майрон сощурил зрячее око, как соленая кровь Имира, как испитые воды из колодца мудрости, — и к этому месту шествовал по зову воронов - спутников средь наших дорог. И солнца следам, рассеявшимся ныне. Майрон бросил беглый взгляд вверх, наблюдая на притихшими воронами, будто наперед зная ветви, где они умолкли, затаившись. — А они привязались к тебе, - сейдмад вдруг заметно расслабился, плечи острые опустив, да выпуская рукоять кинжала из рук, — впрочем, мне тому не дивиться. Майрон, стоило задержать на нем взгляд омраченный, оказался подобен весеннему солнцу: его рыжие, огненные волосы были собраны в слабый хвост, из коего благодаря ветру виновному вырвались прядки, застенчиво свисая со лба. Сейдмад впервые оказался без своих обрядовых одежд, и стал клубом невзрачным, столь обыкновенным не руническим толкователем, что без труда мог слиться с массой прилежно трудящейся Уппсалы – лишь стоило спрятать огненные пряди под ткани скрывающие. Лес укрывал его с особым довольством; от Майрона веяло солнечным светом в содружестве с мерцанием звезд, если бы они когда-нибудь смогли узреть друг друга. А Мелькор уразумел, что не встречал доселе таких людей: кузнец, овладевший музыкой сокрушающей, в молве осевшей поцелованный богом свирепым, существующий не в небе ожидающем колесниц перемены, но на земле срединной. Смущенный, но стремящийся заявить о себе, покорный, но всем своим естеством окликая дерзостно мира кипящий котел - прямо как Один в пору молодой крови бурлящей. Мелькор вышел из лачуги, что домом развалившимся была, невольно засматриваясь на сейдмада. — Не стану томить: мне ведомо, что ты погубил дух моего хирда, - глядя за тем, как Майрон поднял тушу заячью и прошествовал мимо, совсем разнеженный в присутствии зверя и, вестимо, постигнувший причины прихода конунга до того, как услышит их сам, — и становится ясным мне, что в причине уберечь себя. Майрон даже не обернулся. — Ведаю, что ты не молвил подобного наказа, и порой мы не можем влиять на то, что живет и развивается и в головах, и в сердцах людей, - Майрон бросил зайца туда, где покоилась обезглавленная рыба и поставил на пол ведро, полное бликов речной воды. Убрал прядь волос за ухо перед тем, как начать избавлять рыбу от костей, — он достал до меня в одну из ночей пира, устроенного в твою, пришедшего, честь. Испил много, - пожал плечами Майрон, а Мелькор прислонился плечом к проему скозному, их дыхание разделявшему, и внимал словам жреца, истину повествующих о той темноте, — хотелось ему вырвать мой глаз и, верно, надругаться после. Ты молвил о защите - это так, как тобою и сказано. Однако ты слишком смел и оттого глуп: пообещать своим варварам диким глаза Одина. Майрон глухо рассмеялся, а сердце Мелькора заколотилось сильнее, когда око света ясного неба все же опустилось в его бездну без края и конца. Он не упомнил о словах, без должного почтения сказанных, глупцом его кличущих, и странно было, что не рассвирепел он от того. Молвил об оскверняющих деяниях так привычно, о происшествии бесславном, что случалось не впервые, и веселился с этого так, словно сам был слишком глуп и оттого смел. — И ты не поведал о том Аулэ, - Мелькор только убедился, по-медвежьи фыркнув на капели мягкий смех, будто сам не был тем исходом доволен. И вёльве могучей на то путь преградил, предупреждая вскользь. — Какой толк в этом? - вопросил Майрон, вытаскивая одну кость за другой, внутренности рыбьи обнажая. — Коли эта неурядица была угодна богам, так столкнувши нас, - что же, быть тому. Но так вышло, Мятежный, - нож вонзился в чешую, и скрежет раздался, будто по железному колесу луны прочеркнуло острие волей случая, — что оно совсем не угодно мне. Они оба ожидали гнева потоков, ярости животной, опасения за слова брошенные и деяния не случившиеся, потому и замерли глупо, очами разрубая к чувствам истинным пути корявые - и вовсе не получили того, чего ожидали понапрасну. Покуда понимания зёрна настигли их, один из воронов завопил, и Майрон сомкнул око зрячее, внимание вороча заячьей туше, нож в его ладони становился её последующим течением - продолжением. — Едва ли из-за возможной тени позора ты находишься здесь, Бауглир? - глас сейдмада стих, и шкуры треск заглушал его суть. — Что еще мне молвить тебе? — Не тебе, но мне пристало выразить сейда толкователю свою признательность, целованный. И пусть Майрон не ответил, и лик его неизменен был, но движение ножа приостановились, точно в смущении. И пусть он был невыносим для доброй половины Мидгарда, и пусть волен он был за чужим потоком мыслей уследить да направить их в направление самому желанное, и извечное разрушить, но сейдмад, наконец, пальцы черненые свои разжал, нож выпуская, лелеющий ранее высказанные слова. — Проходи вовнутрь, если желаешь, - предложил берсерков убийца, будто вспоминая о том, что Мелькор гостем почитаемым был, от самого Хедебю воды непослушные - смертоносные - пресекая для того, чтобы в Уппсале ныне быть, и отступил от рукояти ножа да плечами дернул, — однако в том случае будем тесниться. И пусть он был во внутренностях обиталища полых без словес должных призвания, Майрон, не сердясь, просил снова. Однако Мелькор воспротивился, точно зреющий буран на склоне вечера у гор подножия. — Оставь это желанным гостям, - припомнил Бауглир, и незрячее око дернулось, точно он солнца царапины на нем, — еще мой шаг, и твоя обитель рухнет. — Он многим хуже выдерживал… - Майрон выдохнул, спора рвы не желая наблюдать. — Как желаешь. На том и было решено; Мелькор по-прежнему плечом своим подпирал древеса хлипкие, с сейдмада не отнимая взора цепкого, где червоточина ширилась и росла, требуя отзвуков истины. — Ты не прогадал иного, и взаправду причин моего явления сюда немногим больше, - оскал зубов, влажная тропка языка поверх них, — ряды твоих словес про смерть, стоило взглянуть на меня. Имя, что вовсе мне не принадлежит - о чем ты разумел, обратившись рядом со мной? Майрон не заговаривал с ним в тот нескончаемый миг, а Бауглир, отродясь не отличавшийся безграничным терпением, почувствовал, что и без того полный кувшин дает трещины. Ответ Майрона прервал неожиданный стук по веткам, из которых была сотворена крыша лачуги. Тогда Бауглир заметил, как сейдмад улыбнулся, слегка углы губ поднимая, как серп лунный в миг зверья убоя. — Обожди, - неясно, кому предназначено было это обращение. Майрон взял с полок пару некрупных шишек с горстью орехов и направился к выходу, минуя ползком фигуру Бауглира и отодвинув тканевое полотно. Мелькор все наблюдал, как Майрон склонился к земле, сев на колени и выкладывая шишки с орехами на рыхлом снегу, руками горячими тронутом. Немногим погодя к нему приблизилась белка с хвостом пушистым, и не было в ней страха пред природой людской, жестоко бессмысленной. Майрон не тронул юркую тварь, и та быстро ткнулась ему в кончик темно-синего пальца, углем раскрошенным вымазанным. Та самая колыбель, в которой существуют и сейд, и зверье неспящее, посланное прекрасным Бальдром, пеплом осыпанным. — Мне жаль, что ты услышал это, - признался Майрон, поднимаясь с колен и заглядывая в средоточие тьмы – глаза Мелькора, — я был поглощен настолько, что не смог сдержаться. — Чему ты поразился, жрец? — Она будто бы была в тебе, перевариваемая, - не рядом, возвышаясь, как с прочими. За плотью твоей объятая, - было ясно, как сложен был выбор набора выплетающихся слов, но даже так Мелькор мог различить не более, чем лихорадку безумства, как мертвую музыку за живой, — кровь льда. А имя названное было не твоим, а её, и обращался я к ней - извечной. Иса, он упомнил, и кожа его словно ответила на зов, корой льдистой укрываясь, и кровь замерла, остановленная эхом напорным беды. — Это не умаляет моего вопрошения, - пальцы льдинами покрылись, точно когтями, покров водяной разрывая; Мелькор провел ими по одеяния краям, чтобы наваждение покинуло до века застывших хаоса гнёзд. — Она шептала мне и раскрыла образ гибельный, как ребра распахнув по обе стороны, - око Майрона не сомкнулось ни раз, как и не скользнуло вниз с дозволения мглы, — это не крамола, но тумана серого осадок. Ты вопрошаешь меня о том, на что я не смогу держать ответа, не прибегнув к сейду. И обращение к нему неизменно требует платы, - как было еще в бездны изначальной зарю. — Я должен расплатиться с тобой, чтобы узнать истину, сотканную ложью? – Мелькор почти оскорбился, и его лицо озлобилось, будто вглядывался он в отцова лик вновь. — Правду, выдуманную тобой и рунами, - извечными? Кем вырисованными в полотне небесном, в недрах одиноких туманов, под переходных мостом в царстве неугодных? — Коей ты не зришь из-за своего уродства. Майрон безмолвным изваянием так и застыл, внимал ему и не прерывал потока ядовитых слов вмиг озлобившегося Бауглира, будто сейдмад был недругом ему, – ни ответным взглядом, ни жестом, ни словом. Само явление оклика резвого - равно что вызов, кое пульсировало в жилах сейдмада, растворилось, будто его не существовало, и то стало очередной ложью. Мелькора его безмолвие выводило из себя еще сильнее, чем неслучившийся отпор, потому он продолжал, не желая остановиться в своем ненасытном и внезапном, как пожар, гневе: — Солнца колесница ослепила тебя настолько сильно? В думах твоих равно, что оно – это ты, и выжигаешь потомство своего убожества на лицах зверей моего хирда? Зазнавшийся трэлл сейда, как овца пастуха, проживающая в собственном огражденном пастбище. За ложь платят не золотом, а головами, Майрон. За уродливую и бесполезную ложь равноценный обмен – голову безрассудного наглеца, за которым стоит не больше, чем селение изнеженное и дар мертвого бога. — Сейд требует монет? – голос Мелькора стал безжизненным льдом Исы, и всякое движение вопило о своей угрозе. Перед жрецом явлена была смесь медведя и рыси, смертоносное копье Одина, при любых случаях разящее прямо в цель. — Забирай их с собой в яму могильную со своими ответами. И вынудил монеты златые, бросив их прямо под ноги Майрону. Они не звенели, задорно проносившись по земле, ибо снег поглотил их быстрее, чем отблеск их разрезал бельмо уродливой слепоты да россыпь темную - солнца дара, осветив на лике потомство ничтожное. Однако не прекратил он на том, будто достоинства руины расколоть, раздавить пытался. — Я слыхал, о чем кричала твоя мать. «Выносила и родила солнце». — Ты утопаешь в своей ненависти, Мятежный, - только в тот миг Майрон подал голос, отлитый грязным золотом, и вороны завопили, вестники блюдящие, — довольно этого. — Она явила на свет лжеца и погибель богов, утопленное солнце, почерневшее в болотных водах, - выплюнул Мелькор, заглядывая в единственный глаз Майрона, словно потускневший в зимах и осенях минувших, — и померла в муках, зная, что ты последуешь за ней. Небо затмили грозовые тучи, а Мелькор, распаленный своей ненавистью и гневом, что были рождены в миру вместе с ним как единое, развернулся, коснувшись сейдмада духа, и пошел прочь от обиталища подлого. Вороны прекратили свой крик, ветра перестали выть, будто Бальдра существо растерявшие, и вода остановила свой бег. Звезды в эту ночь померкнут, трава сгниет, и мертвецы торжествующе запоют. — Я со многим расстался за свое уродство, - произнес Майрон так тихо, что Бауглир не слышал его, да и не желал слышать за ледяной завесой и тяжестью буранов. Перед тем, как уйти прочь, безмолвием гонимый, Мелькор бросил затуманенный взгляд на рунический камень: небольшой оплот искреннего сожаления и памятного горя, убогое стремление пережить и смириться с потерей куска души. Однако Майрон справлялся чудом беспрепятственным до тех самых пор, покуда Мелькор не разделил с ним грубые словеса, заговорив ответно. На камне была высечена надпись:

ᚢᚾᚠᚨᛞᛁᚾᚷ ᛗᛖᛗᛟᚱᚤ ᚨᚾᛞ ᛚᛟᚡᛖ ᛏᛟ ᛏᚺᛖ ᛒᚱᚨᚡᛖ ᛖᛟᚾᚹᛖ

ᛗᛟᚱᛏᚨᛚ, ᚹᚺᛟ ᚷᚨᛁᚾᛖᛞ ᛖᛏᛖᚱᚾᚨᛚ ᛁᛗᛗᛟᚱᛏᚨᛚᛁᛏᚤ ᛁᚾ ᚺᛁᛋ

ᚷᛚᛟᚱᚤ ᚨᚾᛞ ᛒᛟᚹᛖᛞ ᛒᛖᚠᛟᚱᛖ ᛏᚺᛖ ᛋᚢᚾ ᛁᚾ ᛏᚺᛖ ᚹᛟᚱᛚᛞ ᛟᚠ ᛏᚺᛖ ᛚᛁᚡᛁᚾᚷ ᚠᛟᚱ ᚺᛁᛋ

ᛚᚨᛋᛏ ᛏᛁᛗᛖ

неувядающая память и любовь храброму Эонвэ -

смертному, что обрел вечное бессмертие в своей

славе и склонился перед солнцем в мире живых в свой

последний раз