За гранью

Ветринский провел несколько дней в лихорадочных расчетах, выискивая лазейку в идеальной системе надзора Игнатьева. Разрешенная «прогулка» представляла собой круг по мощеным дорожкам закрытого, огороженного высоким забором парка при особняке Игнатьева. Каждый шаг Ветринского отслеживался не только Артемом, неотступно следовавшим в двух метрах, но и камерами, и датчиками ошейника. Но он нашел слабое место — слепую зону камеры возле старого дуба, длящуюся не более тридцати секунд, пока он огибал его массивный ствол. Записку он изготовил из этикетки, сорванной с бутылки воды, и обломка спички, выпрошенной у одного из уборщиков под предлогом занозы. Крошечными, убористыми буквами он вывел: « Удерживают насильно. Вилла «Энигма», восточный квартал. Сообщите полиции. Ветринский.» Он спрятал ее за подкладку своих простых хлопковых брюк, нащупывая жесткий уголок бумаги, как талисман. Когда Артем в очередной раз сообщил, что выходит на прогулку, Ветринский почувствовал не страх, а лихорадочное возбуждение. Он видел в Артеме не человека, а препятствие, сложный, но взламываемый алгоритм. Он решает в уме каждый жест: приблизиться к дубу, сделать вид, что споткнулся, и в момент падения, пока Артем инстинктивно отреагирует на потерю равновесия, сунуть записку в карман Сомову, который, по его сведениям, должен был в этот день присутствовать на встрече с Игнатьевым в главном доме. И вот он настал, этот миг. Сомов, живой, реальный, одетый в дорогой костюм, стоял у края дорожки, разговаривая по телефону. Сердце Ветринского заколотилось так сильно, что он был уверен — экранчик на его ошейнике сейчас взорвется. Он почувствовал, как ладонь под брюками стала влажной от пота. Они поравнялись с дубом. Ветринский кашлянул — условный сигнал самому себе. Он сделал шаг, наступил на воображаемый камень и с театральным вскриком пошел к земле. Артем молниеносно среагировал, его рука инстинктивно выбросилась вперед, чтобы схватить его за плечо. Именно этого Ветринский и ждал. Используя эту секунду, пока внимание Артема было приковано к его падению, он рванулся к Сомову. Его пальцы, дрожащие и цепкие, впились в край пиджака адвоката. Ветринский: (Задыхаясь, вполголоса, полным отчаяния.) —Михаил!Возьми! Меня держат здесь! Передай в полицию! Он сунул смятый комочек бумаги в карман Сомова. В его глазах стояли мольба и триумф. Он это сделал! Он переиграл систему! Но мир не замер. Не прозвучали сирены спасения. Вместо этого он увидел нечто иное. Сомов, прервав разговор по телефону, посмотрел на него. Но в его глазах не было ни шока, ни ужаса, ни даже удивления. Был лишь легкий, холодный интерес, смешанный с брезгливым недоумением, будто на него прыгнула грязная собака. Его пальцы, изящные и ухоженные, сами собой вынули записку из кармана, не глядя на нее. Сомов: (Обращаясь не к Ветринскому, а к Артему, стоявшему уже рядом.) — Проблемы с питомцем,Артем Васильевич? Артем: (Его голос был ровным, без единой нотки напряжения.) — Временные.Прошу прощения за беспокойство, Михаил Юрьевич. Ветринский застыл с открытым ртом. Его мозг отказывался обрабатывать происходящее. Адвокат, его последняя надежда на внешний мир, не просто знал Артема по имени. Он обращался к нему с почтительным тоном коллеги. Сомов развернул записку, бегло просмотрел ее и с легкой усмешкой протянул обратно Артему. Сомов: — Передайте Александру Николаевичу, что я всегда восхищался его… терпением. И методами. Он кивком попрощался и пошел прочь, даже не взглянув на Ветринского, оставив его в полном вакууме осознания собственной ничтожности. Артем взял записку. Он не кричал, не хватал Ветринского. Он просто повернулся к нему, и в его обычно бесстрастных глазах Ветринский впервые увидел нечто новое — не гнев, а нечто худшее: разочарование мастера в неудачном инструменте. Артем: (Тихо, но так, что каждое слово впивалось в сознание, как крюк.) — Глупо.Очень глупо. Я думал, ты умнее. Он не стал применять силу. Он начал осаждать его методично, словно возводя вокруг него невидимую, но несокрушимую тюрьму из фактов. Демонстрация беспомощности. Он поднял записку. «Сообщите полиции». Он медленно, с насмешливым акцентом, разорвал ее на мелкие клочки и выпустил из рук. Ветер подхватил обрывки и разнес по парку. — Полиция, — повторил Артем, — приезжает сюда на ежемесячные брифинги по безопасности. Их начальник — частый гость за карточным столом Александра Николаевича. Ты думал, Сомов — твой шанс? Александр Николаевич финансировал его избирательную кампанию три года назад. Его дочь учится в Швейцарии на деньги фонда, который контролирует Александр Николаевич . Твой адвокат, Ветринский, давно и хорошо состоит у него на жаловании. Каждая фраза была ударом молота по хрустальному замку его надежд. Ветринский медленно сползал по шершавой коре дуба на землю. Он не плакал. Он смотрел в пустоту, его разум отказывался принимать эту реальность. Все его расчеты, его ум, его знания о мире — все оказалось пшиком, детской игрой в песочнице по сравнению с тотальной, всепроникающей системой Игнатьева. Артем стоял над ним, завершая процесс. Артем: —Ты никому не нужен,Ветринский. Никто не придет. Никто не ищет. Для внешнего мира ты — неудачник, сбежавший от долгов. Твое единственное значение — здесь. Как раба. Чем раньше ты это примешь, тем менее болезненным будет твое существование. Он не стал тащить его силой. Он просто развернулся и пошел обратно к дому, зная, что сломленный человек последует за ним сам. Так и произошло. Ветринский, с пустым взглядом и опустошенной душой, поднялся и побрел вслед за своим тюремщиком, окончательно поняв, что побег невозможен не потому, что забор слишком высок, а потому, что за его пределами для него больше не существует мира.