Рассвет Энтропии

      — Взгляните, — мужчина, самый обычный смертный, с энтузиазмом кивнул куда-то в сторону и прошептал: — что за безвкусица. Кто вообще шьёт такие наряды? Посмешище, да и только.       Взгляд Флинса заскользил по сокрытой за бокалом вина насмешливой улыбке, затем — в направлении "безвкусно одетого мужчины". Простая белая туника с вышитыми на спине узорами, чьи корни, напоминая древо, скрывались под поясом. Концы туники свободно свисали, а под ними, сочетаясь с верхней одеждой, виднелись самые обычные штаны. Разве что их цвет, золотисто-оливковый, выделялся среди белых и синих одеяний остальных гостей бала.       — Возможно, — предполагает Флинс, придав голосу заинтересованности, — это дело рук какой-нибудь знатной госпожи или господина.       — Что? С чего ты так решил?       — Видите, с каким трепетом он разглаживает складки ткани на плечах? Как замедляет движения рук, и как, углубившись в воспоминания, улыбается? — он выжидает секунды, даёт словам проникнуть в сознание захмелевшего человека. — Вот вы, как часто вы чувствуете столь душевный покой при подобных, казалось бы, простых действиях?       Мужчина, допив остатки алой жидкости, решает это проверить. Он небрежно смахивает с плеч невидимые пылинки, похлопывает по ним с таким отвращением, будто пытается выбить из лоскутка ткани злого духа.       — Вот и я о чём, — он не дожидается, когда мужчина закончит, а тот, в свою очередь, погружается в раздумья.       — То есть наряд ему сшила какая-нибудь... любовница? — другого вопроса можно было и не ожидать.       — Любовница, любовник... — Флинс ловит на себе его заинтересованный взгляд и многозначительно добавляет: — Или, быть может, возлюбленная или возлюбленный. Разница, согласитесь, принципиальная.       Ему и дела нет ни до этого мужчины, на чьих губах остались капли вина, ни до "безвкусно одетого посмешища", про которого ему и сказать-то нечего. Какой-то молодой альв, их столь много, что Флинс уже перестал обращать на них внимание. В конце концов, его миропонимание было чуждым для остальных уже очень долгое время.       — Но кто же это мог бы быть?.. Ох, я обязан это выяснить! — до Флинса долетают слова подвыпившего собеседника. Тот, больше не задерживаясь, отставляет пустой бокал на стол и спешит заняться своими делами.       Флинс слабо улыбается. Очередная история, рассказанная как самая грязная тайна, становится поводом для сплетен. Слухи — это то, чем некоторые люди живут и скрашивают скуку. Флинс скрашивает её по-своему.       В другой день к нему подошла женщина альв, чей статус отражался в наличии множества драгоценных камней на её пышных одеждах и пальцах. Слишком ослепительно, за этой стеной хлама Флинс не может и не хочет сосредоточиться на разговоре.       Женщина, как и тот смертный в прошлом, кивает куда-то в сторону, и Флинс, переводя скучающий взгляд, смотрит на произведение искусства.       — Это песочные часы, привезённые из земель царя Дешрата. Вы только взгляните, как песчинки, одна за другой, сыплются и наполняют... — Флинс не слушает, а потому слова, словно эти песчинки, оседают в глубине сознания омерзительным липким комом. Они образуют гору, к которой Флинс предпочёл бы никогда не прикасаться.       — Как вы её оцениваете? — решает он задать один-единственный интересующий его вопрос.       — А как оценивают красоту? — её движения, направленные на показ собственных ценностей, отторгают Флинса. — Конечно же, всё дело во внешнем виде.       Флинс не спорит, поскольку уже давно потерял желание пытаться расширить кругозор других людей. Он кивает, соглашаясь с её словами, и женщина продолжает:       — В этих часах совершенство, их дизайн, все эти грани и игра цветов под стеклом, они идеально сочетаются с интерьером от наших мастеров, будто антиквариат готовился специально для царских стен... Ах, смотрите!       Громоздкие часы, стоило последней песчинке рухнуть с верхней чаши, без стороннего вмешательства стали плавно переворачиваться. В момент, когда лучи заходящего солнца заиграли на выпуклых стёклах, весь зал озарило ослепительным сиянием. Гости, прикрывая глаза руками, испытали самый настоящий восторг, и под их нарастающий гомон Флинс удалился.       И подобно песчинкам в перевернутых часах, ситуация на балу повторилась: в поле зрения Флинса оказалась очередная фигура.       — ...и нет им ни конца, ни края, — тихо проговорил он.       — Ах, простите, вы что-то сказали?       Сегодня к нему подошёл старик, смертный. Старик был одет неброско, в иссохшей от старости руке был бокал с прозрачной водой, а на груди виднелась невыразительная, деревянная брошка. Её грани потрескались, краска истёрлась, и изделие-цветок поблекло, о чём, в первую очередь, и решил поинтересоваться Флинс.       — Простите за бестактность, — он выдержал паузу, дождался одобрения со стороны слушателя, и взглядом указал на брошку, — почему вы не вернёте ей былую красоту?       Поначалу, в глазах старика отразилось удивление. Казалось, он совсем не ожидал подобного вопроса, но вскоре удивление сменилось радостью. Когда старик скривил губы в улыбке, морщин стало больше.       — Что толку мне от её прежнего вида? — говоря это, он с любовью и нежностью прикоснулся к изделию. — Я помню, как вырезал этот цветок из дерева, помню, как она его разукрашивала и вся перепачкалась. Хах, а ты, должно быть, не узнаёшь его в таком виде? Это подснежник.       Флинс вдруг почувствовал себя счастливым. Ему стало интересно, что ещё скрывается за этим цветком, из какого дерева он был вырезан, кто такая эта "она"? Может быть сестра или жена, а может быть подруга детства, с которой они жили по соседству? У этого старика наверняка остались тёплые, живые воспоминания о том дне, когда рядом была "она".       — О подснежниках ходит столько разговоров, — ответил Флинс. — В Снежной растёт не так много цветов, и всё-таки находятся люди, что изучают их язык. И мне посчастливилось узнать, что подснежник олицетворяет молодость. Прав ли я в своих высказываниях? И, если вы не против, я бы послушал про "неё". Вижу, вам очень дорог этот человек.       — Эдак ты разговорился, господин, — Флинс, забывшись в разговоре, неожиданно для себя испытал волну стыда и смущения. Старик же, позабавленный его реакцией и появлением румянца на бледных щеках, взмахнул рукой и огляделся. — Не бери в голову... Вот уж не думал, что кого-то заинтересует такая простая вещица.       Флинс отвесил лёгкий поклон.       — Простите, я не хотел нагружать вас своими вопросами, и мне не стоило столь бестактно просить вас рассказать мне о большем.       — ...хочешь, я отдам её тебе на сохранность? — вдруг предложил старик и повернулся в сторону Флинса. — Кости ломит. Я больше не могу, как и прежде, посещать её за городом. Думаю, скоро настанет тот день, когда я присоединюсь к ней...       В груди вдруг защемило. Флинс впервые за долгое время испытал всепоглощающую грусть. Для простого смертного этот старик в глазах альва выглядел живее всех живых. Он поведал ему о "ней", о своей жене, милой и доброй Элли, не забыл упомянуть о том, что когда-то они действительно были соседями. Отводя взгляд и почему-то стыдясь своего поступка, он рассказал о нелепом признании в чувствах. Затем о свадьбе, единственном ребёнке, Александре, из-за болезни не дожившей до их дней.       Флинс всё слушал и слушал, стараясь сохранить в памяти каждую деталь, не желая, чтобы история пускай и такого простого, но всё-таки человека, канула во тьму. Ведь никому, кроме Флинса, нет до него дела.       Получив в руки брошку, Флинс относился к ней со всем трепетом, и уважая желание прошлого владельце — не пытался внести какие-либо изменения. Однако время шло быстрее, чем ему хотелось, и, к его сожалению, до него дошёл слух, что лавка ювелира на соседней улице закрылась — старик, работающий в ней, скончался.       Посещая балы, Флинс и сам пробовал завязать с кем-нибудь разговор, но умы гостей были забиты красотой и величием, их одежды кричали громче их самих, и снизойти до простых разговоров о настоящей красоте — было невозможно. Может быть в раннем детстве они и имели интересные истории, например собирали ничем не примечательные камни и ветки, коллекционировали цветы, создавая красочные гербарии, но в настоящем превратились в общество, стремящееся к богатству.       Когда, спустя ещё время, по стране прокатилась ошеломляющая и неожиданная для всех новость о кончине Белого Царя, Флинс посетил его похороны.       — ...почему ты приходишь? — вдруг спросил его рядом стоящий альв. Его низкий и грубый голос прозвучал угрюмо.       — Почему я... пришёл сюда?.. — тихо переспросил Флинс, немигающим взглядом смотрящий в одну точку: на некогда живое лицо Белого Царя. Свои мысли и эмоции он предпочёл держать при себе, отчего многие думали, что ему нет и не было никакого дела до развернувшейся трагедии.       — Нет, почему ты вообще приходишь? Если ты чувствуешь себя лишним, то может стоит поискать счастье где-нибудь в другом месте?       Флинс, поначалу не желавший касаться этого вопроса, вдруг задумался. Он наблюдал за тем, как на гроб опускались снежинки, как Царица с тоской на сердце возложила ладонь на закрытые глаза мужа, как в ледяном взгляде её читалась боль утраты, за которым возгорался огонёк отмщения.       Как понял для себя Флинс, оставаться и правда не было никакого смысла, и вскоре он отправился в путь. Перед глазами стоял образ старика, и его воспоминания, переданные альву как наследие, всплывали в сознании Флинса. Они усиливались, когда он нащупывал в кармане деревянную брошку.       "Не храни её, словно реликвию, дай ей уйти на покой, когда придёт время".       Флинс уважал его мнение, да и вдруг кто-нибудь всё-таки заинтересуется историей простой брошки? И тут-то Флинс, улыбаясь и предаваясь воспоминаниям, начал бы свой рассказ:       — Этот цветок? О, это подснежник. Ты, должно быть, не узнал его из-за этих трещин и выцветшей краски, — да, именно так бы всё и началось.       Однако мир не нуждался в его пустых историях, где не было ни победы над пятиметровыми медведями, ни поисков сокровищ, ни путешествий по далёким землям... Разве что дети, да. Дети, завидев необычного на вид дяденьку, подходили и просили рассказать что-нибудь интересное. Увы, далеко не все могли по достоинству оценить историю старика, а потому Флинсу приходилось выдумывать новые истории на ходу, наполненные как тёплыми моментами, так и приключениями.       Не все были рады такому странному гостю, ведь место обитания альв, как правило, было в центре Снежной, а не на её округе и близлежащей территории, а потому его начали сторониться. Детей же, стоило им только проявить интерес, отдёргивали, и Флинс, блуждая и наблюдая за обществом, где не мог найти единомышленников, всё чаще погружался в свои мысли.       Флинс вдруг вспомнил того альва с похорон, и только сейчас задумался о том, почему он вообще решил дать ту подсказку?.. И почему, всё-таки, общество больше интересуют громкие истории, чем маленькие и мирские? И хотя Флинс никогда не думал о том, чтобы быть бардом, чьим музыкальным инструментом являлся шум ветра, ему нравилось погружать немногочисленную публику в новые истории.       Он всегда держал в голове одну идею: что если погрузиться в долгий-долгий сон?.. Что если дать себе и миру отдохнуть от своего присутствия, и, быть может, проснуться позже, когда мир будет к нему готов? Ведь что-то же явно не так, не может быть такого, что все только и думают, что о личной выгоде, статусе и богатствах?       — Может, судьба выбрала просто не то время?..       Так, размышляя, он устало вздохнул и отправился в место, которое впоследствии стало его колыбелью на многие столетия вперёд...       — Что, какая-то скучная сказка? — в усталом голосе Флинса проскользнул смешок. — Сейчас ты мне скажешь, что история вышла несуразной? Если, конечно, ты вообще меня слышал и слушал.       Его незримый собеседник молчит, но пламя внутри фонаря колышется сильнее, будто бы выражая какое-то мнение. Флинс недолгое время смотрит на него, вслушивается в тишину, разбавленную собственным размеренным дыханием, и, не дождавшись какого-либо ответа, вешает фонарь на пояс.       — Как бы к тебе подобраться?.. Ладно, думаю, они скоро вернутся.       Он закрывает глаза, откидывается на спинку дивана, и погружается в раздумья... Всё потом, а сейчас — у него есть несколько минут на отдых перед бурей, перед неминуемой встречей с Рери.       И всё-таки ему мало, мало тех обрывочных воспоминаний, переданных ему тем огоньком. Ему хочется узнать о Рери больше, простое любопытство, граничащее с чёткой гранью "нельзя". Не трогай, не вздумай, не пытайся понять его. Кем бы он ни был в прошлом, сейчас это опасный монстр, и он едва ли готов идти на перемирие.       — Но его история... — не в силах остановиться, он то и дело возвращается к мыслям о своём враге, — поведай мне что-нибудь, докажи, что даже спустя столетия страданий в тебе осталось что-то простое и человеческое. Ведь было же, верно?.. Может, ещё до появления той девушки в твоей жизни, или до служения королю...       Пламя в фонаре не отвечает, и Флинс снова и снова прокручивает в голове множество идей о том, что ему делать дальше, и как бы любопытство и желание коллекционировать простые вещи и истории, его, в конечном итоге, не погубили.