Ожерелье королевы

Он шел, ведомый чутьем. Инстинктом, который пробудился в нем, как у ищейки, взявшей след. Ноги, казалось, вели его сами - вдоль коридоров Версаля, мимо статуй, картин, фресок, где все говорило ему: она здесь. В каждом изгибе мраморных тел нимф и Артемид, которых было бесчестное множество. В каждом мазке художников, писавших ее образ бесчетное количество раз. В отблесках, что рождали зеркала. В мерцании, что давали свечи, в этот вечер горевшие во дворце повсюду, ровно так, как было четыреста лет назад. И вот, его путь привел его к ней. Она только успела закрыть за собой двери покоев, и, едва завидев его, застыла, точно увидела призрака. Застыл и он. Но иначе; он замер, едва встретившись взглядом с ее бездонными голубыми глазами, уловив в них в этот раз то, что не замечал раньше: честность. Всё это время она не скрывала тайну всерьёз — лишь позволяла ему блуждать вокруг неё, будто наблюдая, как он осторожно приближается к ловушке, расставленной не со злым умыслом, а природным инстинктом хищницы. И теперь, когда он понял, что оказался в её круге влияния окончательно, она стояла перед ним такой, какой он должен был ее увидеть, чтобы окончательно убедиться: он прав. Она была в алом платье, тяжёлые, почти кровавые оттенки которого подчёркивали мраморную бледность её кожи - в этом наряде каждая складка ткани дышала её эпохой. А вырез платья открывал тонкие, аккуратно зарубцевавшиеся следы — линии, от которых она прежде отводила его взгляд, пряча их под строгими современными силуэтами, извивавшиеся по ее телу, точно стебли лилий, которые вот-вот расцветут, вышитые на корсаже ее платья. Она молчала — так же, как тогда, за столиком в кафе. Та же неподвижность, та же осторожная пауза, будто она знала: стоит ей заговорить первой — и хрупкое равновесие между ними нарушится. Чуть повернув голову, отчего локон золотых волос выпал из ее высокой прически и лег на линию шеи, изящно подчеркнув ее, она внимательно взглянула на него, и ее взгляд не изменился. Та же честность. Та же открытость. Тот же вызов. Словно она уже знала, что он разгадал ее тайну, и пришел лишь за ответами. Вероника молча подошла к нему, и, едва заметно кивнув - будто в подтверждении его догадки - выпрямила спину. Её осанка была безупречной — естественной, словно она родилась с этим умением держать спину так, будто на ней покоится целая эпоха. Корсет очерчивал её талию узкой, точеной линией, превращая силуэт во что-то столь гармоничное, что он на миг понял Людовика: понял его стремление запечатлеть ее образ во всех статуях и картинах с одержимостью коллекционера, желание удержать каждую грань ее образа, словно редкость, что не должна исчезнуть. Майкрофт стоял за его спиной, и Холмс не видел выражения его лица, но он готов был поклясться, что даже его брат замер, увидев ее именно такой. Она все еще молчала, и на мгновение Шерлок решил, что перед ним иллюзия - одна из тех, что он уже видел в стенах этого дворца.  – Что ж, – начал он осторожно, чтобы не спугнуть ее, – вы заставили меня задуматься, мадам. Или - я должен обращаться к вам «Ваше Величество»? Губы Веры дрогнули. Она повела плечами, точно ее так никто давно не называл. Но он знал точно - это обращение, забытое ею, заставило ее вспомнить. Вспомнить то, что, возможно, она не хотела вспоминать; и едва заметная печаль в ее глазах лишь подтвердила его догадку. – Я не понимаю вас, – тихо сказала она. Холмс хмыкнул, взглянув на Майкрофта. Брат молчал, словно боялся нарушить то странное мгновение, возникшее между ней - тенью из прошлого - и им, Холмсом. – Видишь… Она не будет отвечать.  Вероника в замешательстве посмотрела на него, а затем на Майкрофта. Ее глаза округлились, точно присутствие еще одного человека ее смутило, и девушка, вновь поведя плечами, осторожно спросила: – Мистер Холмс… С кем вы говорите?  Шерлок вспомнил, что забыл представить брата, и, чуть качнув головой в его сторону, ответил: – Майкрофт Холмс. Мой старший брат, и, по-совместительству - тот, от чьего решения зависят судьбы многих, – многозначительно сказал он, глядя на то, как Вера, изменившись в лице, вновь посмотрела на него. Она, казалось, замешкалась. И, быстро метнувшись обратно к двери, что вела в ее покои, поспешно открыла ее. – Зайдите. У дворца есть уши… Холмс послушно вошел. Она юркнула за ним следом, и, стремительно закрыв дверь, острожно прикоснулась к его плечу. Обычный жест, который в иной обстановке бы ничего не значил. Но Холмс, который не знал иного прикосновения женщины, понял ее иначе.  – Мистер Холмс… Вы хорошо себя чувствуете? - ее голос звучал взволнованно. – Более чем.  – Никакого Майкрофта нет с вами, мистер Холмс. Вы… Вы запутались, - тихо сказала она, и ее губы вновь задрожали. От страха - понял Шерлок. Не за себя. Не за то, что он нашел ее тайну. А за него.  Он обернулся в поисках привычного взгляда Майкрофта, в котором мог бы найти ответ, столь необходимый ему сейчас. Но никого не было.  – Вы правы… Тени вашей Зеркальной галереи запутали меня, – произнес он обреченно. Вера смотрела на него с волнением; протянув руку, она медленно, едва касаясь, тронула прядь его волос, и, дотронувшись до его лба, нахмурилась. – У вас жар, мистер Холмс. Вы бредите… Девушка едва сделала шаг назад, но он остановил ее, рывком положив руку ей на талию; жест, который он не осмелился бы сделать в иной момент. Но не сейчас, когда ее касание было таким аккуратным, таким честным, что он вспомнил о том, что он - мужчина. – Да, Ваше Величество. Я в замешательстве. Столько времени так искусно водить меня за нос… Это талант. Но, признаться честно, я не совсем понял, зачем вы украли свое же ожерелье. Это сообщение? Ритуал? Попытка доказать свое существование миру? Вера поджала губы и опустила глаза. Она не отпрянула; и Холмс, крепко держа ее в объятиях, на мгновение подумал - он поймал добычу… – Я не понимаю, о чем вы говорите, мистер Холмс. А теперь - прошу вас, отпустите меня. Бал скоро начнется, –едва слышно проговорила она, но в голосе не было прежней уверенности.  Холмс все ещё держал её за талию — слишком крепко для джентльмена, слишком осторожно для хищника, который уже понял: истина ускользает. Он ослабил хватку, но не убрал руки — будто боялся, что стоит ей сделать шаг в сторону, и она исчезнет так же, как исчез Майкрофт. – Бал… – повторил он, словно проверяя звучание слова.  – Если я верно понял вашу… Ситуацию, – Холмс замялся, точно ему неудобно было говорить ей то, чего она явно не желала слышать, – то вам должно быть не до балов. – Бал — это лишь бал, мистер Холмс. Мир не остановится ради моих тайн… и ради ответов, в которых вы нуждаетесь. – Но вы остановили мой мир, – сухо сказал он.  – На достаточное время, чтобы я понял: всё, что вы скрываете, связано не с преступлением. А с безумием.  Моим — или вашим. И… Полюбил вас. Её дыхание сбилось. Он видел это. И впервые увидел в ней не только женщину из прошлого, но и современную Веру — ту, что стоит между эпохами и всеми мужчинами, которые не выдержали её масштаба. Она шагнула ближе, словно на секунду забыв, что должна отступать. Её ладонь коснулась его виска — не ласково, нет. Точно она проверяла: настоящий ли он? Из ее ли реальности? Он замер. – Вы не сходите с ума, – сказала она очень тихо, будто боялась, что стены услышат.  – Но если вы продолжите, вы можете… сломаться. Так же, как… – она запнулась, едва удерживая имя, – как один человек, который однажды уже сломался из-за меня. И именно поэтому я - здесь.  Холмс поморщился — резко, почти болезненно. Отчего-то ему стало неприятно, что глядя в его глаза, она говорит о другом мужчине. – Я не он. – Никто из вас не «он». Но результат… один и тот же.  Она отвела взгляд, будто стыдясь правды.  – Мужчины теряют себя рядом со мной. – А вы? – спросил он сухо.  – Теряете ли вы себя рядом с ними? Она выдохнула. Без отрицания. А затем, притянувшись к нему так, что ее губы едва касались его мочки ушей, шепотом сказала: – Мы оба зашли слишком далеко, мистер Холмс. Возвращайтесь. Пока ещё можете. Он коснулся её руки — той, что ещё лежала на его щеке — и остановил ее, не давая отстраниться. Ему хотелось ощутить ее прикосновение дольше. На миг. На вдох. – Я не хочу «возвращаться». Я хочу понять вас. – Что же, вижу, вы упрямец, – обреченно сказала она, словно ей не впервые приходилось сталкиваться с такими, как он. – Спрашивайте. – Кто вы, мадемуазель? Вероника де Бурбон, чья тень разрослась до размеров мифа… Или женщина, которая сейчас стоит передо мной? Вера улыбнулась — не хитро, не высокомерно. Улыбнулась так, словно он впервые за всё это время задал правильный вопрос. – Вы спрашиваете не о том, – сказала она, точно вновь попытавшись запутать его. – А о чём же я должен спросить? – О том, почему вы видели его, – тихо сказала она.  – Почему ваш брат стоял рядом с вами… Хотя его здесь не было. Холмс напрягся, будто эти слова, сказанные ею словно-бы невзначай, ударили его по солнечному сплетению. Тишина между ними натянулась, как тонкая струна. Она стояла в полумраке, и мерцание свечи дрожало на её лице, выхватывая то глаза, то изгиб губ, словно не решалось выбрать, какой показать ее ему на этот раз. Нежной? Честной? Или - роковой? Холмс сделал едва заметный шаг — движение, похожее скорее на импульс, на попытку прорваться сквозь дым, чем на осознанный жест. Его тень легла на её платье, удлинилась, растеклась по полу. – Это не объяснение, – прошептал он, точно произносил слова молитвы. – Это загадка. Вера вздохнула, и ее дыхание обожгло его шею. Её ресницы дрогнули, и на миг он увидел — не усталость, не страх, а почти нежность к нему, в которой не было ни обещания, ни надежды. – Нет, – шепнула она.  – Это следствие. Он приблизился ещё — на то расстояние, в котором уже трудно было отделить её дыхание от своего. Она — шаг назад, лёгкий, грациозный, будто танцевальный. Но Холмс уловил в нём не кокетство — осторожность. Ту, что появляется у человека, который слишком хорошо знает, к чему приводит чужая одержимость. – Так скажите же причину, – потребовал Холмс, и его голос сорвался — на дрожь, едва осязаемую, но слишком искреннюю, чтобы её можно было спрятать. На секунду они оба замерли: она, словно впервые увидела его надлом, он — словно впервые позволил ей прочитать его, словно открытую книгу. Огонёк свечи вспыхнул сильнее, тени на стенах дрогнули, и казалось, что весь Версаль, его зеркала и шёпоты, слушают их…  Или ждут, в чью сторону качнутся весы тайны. Она подняла взгляд.  Не прячась — наоборот, будто наконец позволила ему увидеть то, чего избегала раньше. И в этом взгляде была её усталость. Её принятая судьба. И её страх — не за себя. За него. За то, что вот прямо сейчас, в этот момент, он делает шаг в ту самую бездну, в которую когда-то рухнул другой человек – столь же умный, столь же неукротимый… И столь же влюблённый. Он видел это. Понял. Но не отступил. Она взглянула на него — глубоко, честно, также открыто, как делала это всегда; без притворства, без кокетства, будто не умела иначе.  И в этот миг он понял, отчего всё пошло под откос.  Не из-за тайны.  Не из-за фактов.  Из-за неё.  Из-за того, как она смотрит.  Будто видит его насквозь, и при этом ничего не требует взамен.  Он внезапно понял, отчего мужчины вокруг неё сходили с ума, теряли ориентиры, принимали за судьбу то, что было всего лишь взглядом. Потому что этот взгляд — странный, тихий, слишком настоящий — заставлял забывать, где заканчиваешься ты и где начинается она. – Причина одна, мистер Холмс. Вы слишком близко подошли к тому, к чему не должен подходить ни один человек. Не к тайне «машины». Не к прошлому. Не ко мне. Она сделала паузу, словно выжидая нужный момент для откровения. И произнесла: – А к себе самому. Холмс хотел возразить — остро, резко, рационально — но слова не нашлись. Потому что она была права. Он впервые стал наблюдать не объект, а за собственной реакцией на него. И это было непереносимо. Она дотронулась до ручки двери. – Сейчас вам лучше уйти. Пока мы оба не совершили ошибку. – Ошибку? – тихо спросил он, словно боялся, что сами стены услышат его. – Или открытие? Но она не ответила, и, сумев выскользнуть из его рук, точно рыба, которой удалось проскользнуть сквозь плетение сети рыбака, исчезла. Дверь едва слышно щёлкнула. А Холмс остался один — в комнате, где только что стояла она. И в воздухе ещё витал её запах — лёгкий, отчётливый, ощущаемый физически. Он огляделся, точно с его глаз спала пелена. И на этот раз отражения в зеркале не лгали. Он был действительно один. И впервые за многие годы — растерян.