Ожерелье королевы

Коридоры Версаля вытягивались перед ним, будто отдаляли ее от него, сколько бы он ни пытался ее догнать. Вера шла быстро — не убегая, нет, но с той решимостью, которой обладает человек, давно привыкший выскальзывать из ловушек. Холмс с упрямством сыщика, которому почти удалось найти ответ, пытался настичь её. Слишком стремительно для человека, который обычно движется с расчётом, с холодной точностью. Теперь он шел, как загнанный охотниками волк, — и дыхание его сбивалось, рвалось из груди. — Вероника! — его голос прозвучал хрипло, почти с мольбой, чего он не позволял себе никогда. — Подождите. Вы не можете просто уйти. Вы… Вы почти свели меня с ума. Она не оглянулась. Но шаг её стал резче. Они оба ворвались в Зеркальную галерею, которая будто открыла перед ними иную реальность; свет от свечей дрожал, множился в зеркалах. Каждое её отражение — десятки, сотни — двигалось следом, задерживалось, поворачивало голову на долю мгновения позже. Холмсу показалось, что галерея дышит ими обоими. Вера остановилась внезапно, резко, как натянутая струна. Он почти налетел на неё. — Остановитесь, мистер Холмс, — сказала она тихо.  — Я прошу вас. Ему в нос ударил ее запах; тот самый аромат ванили и флердоранжа, что сводил его с ума. — Нет, — выдохнул он, — Слишком поздно. Я уже… погряз.  В этом деле. В вас. Мне нужны ответы. Её губы изогнулись в короткой, жесткой, почти опасной ухмылке. И в зеркалах в одно мгновение что-то изменилось. Что-то неуловимое, едва заметное человеческому глазу, но… Свет свечи за её плечом поймал красную вышивку на корсаже — и та вспыхнула, как живая. Отражения подхватили огненный отблеск: красный шелк, будто пропитанный кровью. В зеркалах она была иной: с длинной, хищной тенью, что скользила по полу. Там она была не ангелом. Хищницей. Необъяснимым существом, которое может поглотить мужчину без единого прикосновения — просто стоя напротив. Он увидел это. И не отступил. — Между нами ничего не может быть, — сказала она спокойно - так спокойно, как говорят вещи окончательные. Он хотел возразить, но она подняла ладонь, остановив его. И он замер, точно не смея ослушаться ее приказа. — Не потому, что вы мне не нравитесь, не потому, что вы некрасивы, — продолжила она.  — И не потому, что я — не та. Причина хуже. Намного хуже. Она подошла ближе. И все её отражения, точно армия ее копий, размножившись — шагнули вместе с ней. — Вы не влюблены в меня, — тихо сказала она, с грустью ухмыльнувшись, будто делилась с ним истиной, которая отчего-то была недоступна его логике. — Вы влюблены в озарение. В момент истины. В разгадку. В вспышку. Я — лишь её форма. Легенда в красном шелке. Он скривил губы, будто эти слова были слишком честны, чтобы принять их. Но она продолжала: — В реальности вы бы меня не вынесли. Как и я — вас. Мы несовместимы. Ни по нервной системе. Ни по скорости мысли. Ни по способу любить. Он молчал. Лишь смотрел на нее, чувствуя, как под кожей расползается холод. Отчего-то ему казалось, что сегодня он видит ее в последний раз. Что этот разговор - последний разговор между ними.  Шерлок смотрел на нее не потому, что слушал… А потому, что хотел запомнить ее именно такой.  В алом платье. С яростью, что придавала ее лицу сходство с первородными, теми, кто согласно страшным готическим легендам питался кровью и с легкостью соблазнял мужчин.  В этот момент она предстала перед ним совершенно иной, и он не понимал, какая же она на самом деле - та светлая, честная девушка, или эта - соблазнительница, что может уничтожить его лишь одной улыбкой? Впервые для себя он был в замешательстве. Впервые для себя он не мог ответить на свои же вопросы… — Вы, мистер Холмс, — продолжала беспощадно между тем она, – человек, который забывает есть, пить и спать. Который может исчезнуть на три дня — или три месяца — не оставив ни объяснения, ни следа. Вы живёте в огне разума, не в реальности. Женщина вам нужна как удар по голове. Как катастрофа. Как пламя. Она улыбнулась — горько, еле заметно. И на мгновение в ее облике мелькнула та, прежняя Вероника. — Но не как человек рядом. Не как повседневность. Не как женщина, с которой нужно делить кухню за завтраком. Дышать одним воздухом. Он хотел сказать «неправда», но язык не повиновался. — Вы - не созданы для того, чтобы любить меня, мистер Холмс,— продолжала она, — вы можете станцевать со мной танго на крыше Парижа. Можете признаться в чувствах. Можете поцеловать здесь, в этой галерее — это красиво. Это даже… Поможет вам понять, что я права. Она на секунду задержала дыхание и ее взгляд стал острым, точно нож, который она приставила к его горлу; — Но жить со мной? Снять квартиру? Уйти от своих привычек? Спустя три дня вы оставите записку: «Вернусь. Возможно. Прости.» Он шагнул к ней. Неосознанно. Ослеплённый ею. Сломанный ее правдой, которая уничтожала его разум быстрее, чем неразгаданная тайна. Она посмотрела на него так, будто видела всё — всё, что он пытался спрятать от себя самого. И очень тихо сказала: — Простите. Она быстро коснулась его губ. Поцелуй был мгновенным — но оглушающим. Настолько, что он забыл дышать. Страсть ударила в виски, как пламя; он прижал её к себе, его руки нашли её шею, плечи, линию ключицы. Он целовал её, будто хотел оставить печать на её теле, на её коже, на её судьбе. Но вдруг, внезапно, когда ему уже казалось, что она перечеркнула все свои слова и приняла его чувства, она резко отпрянула, обхватив его лицо руками. И долго смотрела в его глаза. Внимательно. Так, будто пыталась понять: насколько глубоко он погряз в ней. А потом рассмеялась. Звонко. Дико. Страшно. Смех разлетелся по галерее эхом, отразился в сотнях зеркал — и каждое зеркало как будто усиливало его до хрустального безумия. Звук резал его уши; рвал сознание на кусочки, и все те осколки тайны, что он, казалось, почти разгадал о ней, разлетелись вдребезги. Он понял: Шерлок Холмс проиграл. Всемирно известный сыщик, у которого нет неразгаданных дел, проиграл женщине… — Вы ничем не отличаетесь от них, мистер Холмс, — сказала вдруг она спокойным, почти надломленным голосом. — Я знала многих. Одному я была нужна как утешение. Другому — как трофей. Третий видел во мне целый мир… Но вы все хотите одного, мистер Холмс. Она наклонилась к нему — так, что её губы почти коснулись его губ, её дыхание — его кожи. — Моего тела. И, вновь взглянув на него, так прямо, что он понял: этот взгляд - последний, стремительно вышла из галереи. Как тень. Как призрак. Как женщина, которая одинаково легко и мастерски может оставить неизгладимый след не только в эпохе, но и в сердце мужчины, не подозревавшего о том, что такое быть отвергнутым до встречи с ней. А он остался среди зеркал — один. Там, где каждое отражение показывало ему правду, которую он не хотел знать: Он перешел грань. И нашёл бездну.