Я пройду сквозь смерть, чтобы любить

Последняя неделя перед Самайном радовала прекрасной погодой. Пусть ночами уже слегка подмораживало, а утром стебли едва живой травы покрывала лёгкая изморозь, но солнце в ясный полдень всё ещё согревало кожу лица, обращённого в небо. Хан сидел на невысоком холме, подложив под себя грубо сшитую куртку из кожи, жевал слегка зачерствевший кусок хлеба и собирался с силами для последнего рывка. А прямо перед ним, по другую сторону реки раскинулось поселение, которое он покинул пять лет назад и не думал, что когда-то придётся сюда вернуться. Пять лет назад, в ту жуткую ночь, когда ярко горели костры, а люди танцевали и пели, вознося благодарности богам урожая, в день священного Самайна произошло то, что перевернуло жизнь Хана с ног на голову и разбило его сердце на мелкие осколки. В ту тёмную ночь он веселился и пел со всеми, смеялся и танцевал, не подозревая, что следующим утром будет глотать горькие слёзы и выть, не в силах справиться с болью и отчаянием. В ту ночь, когда Хан вдруг проснулся от смутной тревоги, сам не зная, почему пульс так грохотал где-то в горле и перехватывало дыхание. В то утро, когда он увидел старика Кима на пороге дома семьи Ли. Дедушка Ким приходил к чьему-то дому только в двух случаях: либо кто-то рождался, либо кто-то покидал этот мир. А Хан был достаточно хорошо осведомлён, чтобы точно сказать: семья Ли не ждала пополнение. Это означало что-то страшное, но Хан и не подозревал, насколько всё плохо. Его встретила женщина, в одну ночь ставшая полностью седой. Она положила трясущуюся ладонь на его плечо и тихо произнесла: — Моего сына больше нет, Джисон. Минхо больше нет. Хан смутно помнил, что было дальше. Кажется, он бежал, не разбирая дороги, ломая попадавшиеся по пути ветки, царапаясь и разрывая одежду об острые сучья, падал и вставал снова, пока не добрался до источника в лесной чаще. Там, среди опавшей листвы он рухнул на колени, пачкаясь о сырую землю, опустил дрожащие руки в ледяную воду и замер, молчаливо моля о помощи. Лесная нимфа осталась глуха к его просьбам, даже не потрудилась выйти на свет и ответить, почему её предсказание не сбылось. Боль разрывала душу изнутри, выворачивая рёбра, грудь сдавливала паника, не позволяя глубоко вдохнуть. Хан, не дождавшись ответа, до темноты бродил по округе, стирая ноги в кровь и ломая ногти, но не нашёл ни единого следа, который дал бы надежду на то, что Минхо мог быть всё ещё жив. Разбитый и измученный отчаянием, он не хотел возвращаться под защиту деревенских стен. Не видел в этом смысла. Ему было всё равно, разорвут ли его на части тёмные силы или голодные волки, убьёт ли холод или голод, без Минхо всё в одну секунду потеряло смысл. И всё же, повинуясь неведомой силе, с наступлением ночи он пересёк ворота, закрывшиеся за его спиной. Старик Ким, казалось, так и простоял весь день, ожидая возвращения Хана. Он тут же схватил его за руку и молча отвёл в свой дом, заставил помыться в бане и переодеться, и только поставив перед Ханом миску горячего супа, заговорил. — Твоя смерть ничего не изменит сейчас. Хан с удивлением посмотрел на дедушку Кима. Тот в ответ пожал плечами. — Как я узнал? Твои мысли написаны у тебя на лице. Я рад, что ты всё же вернулся. Благодаря тебе у деревни будет шанс… — Его забрал кровавый жнец, я ведь прав? — прервал его Хан. — Если твои сказки — чистая правда, то его уже не вернуть. Минхо уже не вернуть… Голос сорвался, ложка выскользнула из ослабевших пальцев. Он закрыл лицо руками, тяжело дыша и пытаясь удержать медленно ускользающий рассудок, пока мир вокруг него крошился, осыпаясь серой пылью. Все мечты, все их совместные планы рухнули в одну секунду, и смириться с этим было невозможно. — Ты можешь попытаться. — Что? Хан не верил в то, что услышал. Его уставший разум едва справлялся с эмоциональными взрывами, держась буквально на тончайших прозрачных нитях, в которые превратилась надежда. — Я чувствовал вашу связь с самого детства, — медленно произнёс старик Ким. — Вас будто создала друг для друга сама судьба. Но проклятье кровавого жнеца вмешалось в замысел судьбы, поэтому я думаю, что его можно вернуть. — Но как?! — Я не знаю, — Ким горько усмехнулся. — Никто из живущих здесь этого не знает. Проклятье кровавого жнеца существует дольше, чем деревня, и никому не удавалось его побороть. Никому, но вдруг вы с Минхо и есть решение? Ты должен уйти. — Куда? — Из деревни, — старик прикоснулся к ладони Хана и подушечкой пальца провёл по его линии жизни. — Иди, ты должен успеть, пока у тебя ещё есть время. Найди того, кто сможет помочь, кто увидит твоё будущее и даст ответ, как всё исправить. Ты должен это сделать. Ради Минхо. Ради Минхо. Ради Минхо он проснулся на рассвете. Ради Минхо он попрощался с родными. Ради Минхо он покинул деревню, поля, лес, источник в чаще, братьев и сестёр, друзей и знакомых. Это был долгий путь, уводивший прочь от болезненных воспоминаний. Хан за это время посетил множество городов, больших и малых, работал за еду и даже какое-то время жил в лесу. Буквально выживал, иногда питаясь только водой и ночуя под открытым небом. Хотя, сложно сказать, что давалось тяжелее: выживание физическое или моральное. Разум иногда подводил его, особенно в голодные недели, и Хану казалось, что Минхо то шёл с ним рядом, то убегал и прятался, заставляя бесконечно догонять этот жестокий, безжалостный мираж. Иногда Хан часами смотрел в одну точку, пытаясь заглянуть внутрь себя и найти хотя бы одну причину, чтобы продолжать дышать, но всегда обнаруживал только одно имя и призрачную надежду, постепенно таявшую с каждой неудачей. Шаманов, магов и прочих видящих найти было просто, их знал каждый житель, в какой город ни приди и к кому ни обратись. Но вот о природе такого явления, как “проклятие кровавого жнеца”, не было известно никому из них. Сколько трав было сожжено, сколько пассов руками произведено, сколько заклинаний прочитано — не сосчитать. И Хан уходил всё дальше, забирался в горы, спускался в долины, посещал самые отдалённые деревеньки, но всё было напрасно. Хан шёл долго, слишком долго. Но это не помогло убежать от себя. И вот он снова здесь, среди бескрайних полей, весело журчащей реки и тихо шумящего опадающей листвой леса. В местах, где он родился, рос и беззаботно жил, пока с гибелью Минхо не умерло его собственное сердце.