Я пройду сквозь смерть, чтобы любить

Хан поднялся, отряхнул брюки и куртку, спрятал остатки еды в заплечную сумку и начал медленно спускаться к реке. Время уже перевалило за полдень, приближаясь к скорому закату, и к деревенским воротам стали стягиваться работники, кто-то поодиночке, кто-то группами, на лошадях и пешком, с повозками или налегке. Волнение поднялось в его душе. Что будет, когда он тоже войдёт в эти ворота? Как встретят его старые знакомые? Хан так давно зачерствел, запретил себе чувствовать эмоции, что даже малейшее колебание его настроения воспринималось как что-то грандиозное. За столь долгий путь, полный переживаний, лишений и страданий, он так измучился, что чуть не опустил руки. И однажды понял, что проиграет, если не справится с болью. Хан много трудился, зарабатывая на хлеб, воду и кров, и во время работы ненадолго забывался, но стоило только остаться одному, как чувства накатывали, накрывали лавиной, топили его, не позволяя глубоко вздохнуть, будто наказывая его за такую вольность. Даже образ Минхо, возникавший в бреду, с осуждением смотрел на жалкого, такого слабого и разбитого Хана, не способного, казалось, ни на что. Но наступало очередное утро, и Хан шёл вперёд. Работа, поиски, вопросы, разговоры, ритуалы, и снова долгий путь до следующего пункта назначения. Без результата, с призрачной надеждой и полным хаосом внутри — тяжело сдерживаемой бурей, однажды вырвавшейся на свободу глубочайшей истерикой. Где-то в тот момент он и сломался. Не было ни щелчка, ни скрипа, ни громкого треска. Хан просто выл несколько часов подряд, роняя слёзы, раздирая в кровь пальцы о камни и пугая лесных обитателей, пока не выдохся окончательно и не потерял сознание. Проснувшись, он едва мог говорить и ходить. Всё тело болело, голова гудела, и он лежал в траве, согреваемый лучами солнца, не ощущая ни холода, ни жары, не желая ничего на свете. Без сил не то чтобы чувствовать — даже пошевелиться казалось ему непосильной задачей. Из-за этого срыва Хан потерял одно лето из пяти. Он часами сидел на берегу небольшого пруда, у которого из веток соорудил что-то, едва напоминавшее шалаш, с абсолютно пустым взглядом и такой же пустой головой. Окружающий мир в такие мгновения превращался во что-то далёкое, зыбкое, неосязаемое, как и он сам, растворяясь в шелесте травы, пении птиц и стрёкоте насекомых. Без желаний, без чувств и эмоций, он превращался в тень, далёкий отголосок того, кем когда-то был. Дни сменялись ночами, ночи — днями, а он всё сидел, теряя вес и медленно сходя с ума от одиночества. То ли от этих жутких воспоминаний, то ли от внезапно налетевшего ветерка Хан поёжился и плотнее застегнул куртку. С тех пор прошло ещё два лета, и мир перестал казаться таким пустым, но всё же… Вернуться оттуда было непросто. Возможно, он бы умер ещё тогда, у того пруда в забытом людьми лесу, если бы в одну безлунную ночь к берегу не вышел оборотень. Хан, стоило только заметить незваного гостя, сразу догадался, что перед ним не простой волк. Слишком уж тот осмысленно смотрел, слишком аккуратно и тихо, почти учтиво вёл себя, стараясь не перейти незримых границ, не испугать и не показать плохих намерений. А позже скрылся в кустах и вернулся в виде человека, невысокого мужчины с длинными серыми волосами, глубокими карими глазами и стальными мускулами, которые чёткими линиями очерчивали его мощные руки и оголённый торс. Недолго постояв напротив, оборотень подошёл ближе к стоянке Хана, с его молчаливого разрешения порылся в куче вещей, сваленных как попало прямо около импровизированной палатки. Выудив оттуда котелок, оборотень наскоро соорудил костёр и приготовил вкуснейший суп из свежепойманной в том же пруду рыбы. Так Хан познакомился с Крисом. Крис оказался немногим старше, хотя вёл себя так, будто был гораздо взрослее своих лет, умел поддержать любую беседу и сделать неплохой обед из того, что под руку попадётся. Хан не знал, почему тот просто не оставил его или не убил тогда, никто бы этого не узнал и не смог бы его осудить. Но Крис… Крис оказался слишком правильным, чтобы позволить себе пойти против собственных убеждений. Хан однажды спросил его, и он ответил, что умер бы сам от замучившей его совести. Что не мог оставить того, в чьих глазах не было ни капли страха перед внезапно появившимся оборотнем, только готовность к смерти и полное принятие любого исхода событий. Сказал, что видел такое однажды, и итог ему совсем не понравился. Хан не стал лезть к нему в душу, тревожить старые раны, а Крис сменил тему, не пожелав поделиться чем-то ещё. Спустя пару недель Хан окреп настолько, что смог бы выдержать небольшой переход, и они отправились в путь. Шалаш, значительно улучшенный руками Криса, бросать было жаль, но зима неумолимо приближалась, не оставляя иного выбора. Хан просто переставлял ноги, считая шаги в уме, позже стал поднимать голову, изредка, просто чтобы убедиться, что серый хвост всё ещё маячил впереди, потом ему вдруг захотелось яблоко, и он отклонился от маршрута, чтобы залезть на дерево и сорвать по ярко-жёлтому плоду для себя и Криса. Его первое желание за последние несколько месяцев, и его первая победа, пусть давшаяся с трудом, зато исходившая из самой глубины его уставшей души. И взволнованный Крис в образе человека, стоявший под деревом с раскрытыми руками, готовый поймать Хана в любую секунду. Так делал и Минхо, когда… когда был ещё жив. В небольшом городке, куда они добрались спустя несколько дней, каждый второй оказался оборотнем. Но ещё более примечательной стала встреча с местным провидцем, которая и привела в итоге к его возвращению в родную деревню. Так, отвлекая себя воспоминаниями, Хан по деревянному мосту пересёк реку, дошёл до деревенских ворот и сразу же заметил двоих: широкоплечего всадника на чёрном коне и парня на земле. Стоя вполоборота к Хану, парень высоко задирал голову, обращаясь к всаднику, морщил нос, сплошь усыпанный яркими веснушками, и улыбался так счастливо, так солнечно. Как же давно Хан не видел эту улыбку… — Здравствуй, Ёнбок. Ёнбок кивнул, не удостоив Хана и взглядом, но через несколько секунд замер, медленно повернул голову и ахнул, а потом одним прыжком оказался рядом и бросился на него с объятиями. — Джисон! Джисон вернулся! Я так скучал! Джисон. Так звали его в прошлом, в счастливые времена, когда мир ещё не перевернулся с ног на голову. В путешествии он представлялся Ханом и совсем отвык от своего настоящего имени, которое было связано с болью и отчаянием. Но в этот момент Хан осознал, что был не до конца честен с собой. Ведь, кроме Минхо, его имя называли и друзья, вместе с которыми они пережили так много хороших моментов. Чувствуя укол вины, Хан ответил на объятия и ощутил, как в душе хотя бы ненадолго воцаряется спокойствие.