Ужасы для рассказов у костра

Луна висела над старым особняком, будто серебряный клык, вонзённый в небо. Внутри, в комнате с потемневшими от времени обоями, горела одна свеча. Её пламя дрожало, отбрасывая тени на лица Элизы и Лукаса. Они сидели на полу, скрестив ноги, между ними бутылка красного, уже наполовину пустая. За окном ветер шуршал листвой, словно шептал секреты, которые никто не хотел слышать. Элиза провела пальцем по краю бокала, глядя на Лукаса. Его глаза, тёмные, как бездонные колодцы, смотрели на неё с такой нежностью, что сердце сжималось. Она знала, кто он. Знала уже как месяц. И всё равно каждый раз, когда он касался её руки, её бросало в дрожь — не от страха, а от того, как сильно она его любила. — Лукас, — начала она тихо, — я не хочу ждать. Ты же знаешь. Он вздохнул, откинувшись к стене. Его чёрная рубашка была расстёгнута на две пуговицы, и Элиза невольно задержала взгляд на его шее. Там, под кожей, не пульсировала кровь. Она это знала. И всё равно хотела быть ближе. — Элиза, — его голос был низким, с лёгкой хрипотцой, — я уже говорил. Это не жизнь. Это... существование. И я не позволю тебе его выбрать. Она подползла ближе, положив ладонь ему на грудь. Там, где должно было быть сердце, была тишина. Но она чувствовала тепло его кожи — странное, нечеловеческое, но такое родное. — А я не хочу жить без тебя, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Ты серьёзно думаешь, что я смогу? Проснуться завтра, послезавтра, через год и знать, что мы не можем быть вместе? Это ты называешь жизнью? Лукас отвёл взгляд. Его пальцы сжали её запястье... нежно, но твёрдо. — Ты не понимаешь, — сказал он. — Я не человек, Элиза. Я монстр. И каждый день я борюсь с тем, что во мне. С жаждой. С воспоминаниями. С тем, что я не могу просто взять и умереть, когда всё станет невыносимым. — Расскажи, — попросила она, не отводя глаз. — Расскажи, каково это. Четыреста лет, Лукас. Я хочу знать. Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. Только усталость, глубокая, как океан. — Четыре сотни лет, — повторил он. — Я видел, как рушились империи. Как люди, которых я знал, старели и умирали. Как города, которые я любил, превращались в пепел. Я был в Париже, когда там жгли ведьм. В Лондоне, когда чума косила тысячи. Я пил вино с поэтами, которые потом кончали с собой. И каждый раз, Элиза, каждый раз я думал: «Хорошо, что они не знают. Хорошо, что они могут умереть.» Элиза молчала. Её пальцы дрожали, но она не убирала руку. — А дети? — продолжил он, и голос его стал тише. — Ты любишь детей. Я видел, как ты возишься с племянниками. Если я укушу тебя, этого не будет. Никогда. Ты не родишь. Не вырастишь. Не передашь никому свои глупые шутки про котов в интернете. — Я передам их тебе, — сказала она, и в её голосе просочилась улыбка. — Ты же будешь вечно молодым. Представляешь, как мы будем ржать над мемами через сто лет? Лукас посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула боль. — Ты шутишь, а я серьёзно. Мы будем скитаться. Менять имена, города и лица. Сотни лиц будут проноситься в твоей памяти вереницей смазанных пятен. Через двадцать лет люди начнут замечать, что ты не стареешь. Через пятьдесят — начнут бояться. Через сто — охотиться. Я не хочу, чтобы ты пряталась. Чтобы боялась солнца. Чтобы каждый раз, когда ты захочешь есть, тебе приходилось... — он замолчал, сглотнув. — Убивать? — закончила она за него. — Да, — выдохнул он. — Убивать. Или сходить с ума от голода. Я не хочу, чтобы ты стала такой, как я. Элиза встала, подошла к окну. За стеклом ветер гнал листья по двору, и они кружились, как потерянные души в адском вихре. Она обняла себя руками, пытаясь удержать тепло. — А если я скажу, что готова? — спросила она, не оборачиваясь. — Если я скажу, что любовь важнее? Важнее детей, солнца, всего? Лукас поднялся, подошёл к ней. Его руки легли ей на плечи, и она почувствовала, как он дрожит. Не от холода. От сдерживаемой силы. — Ты не готова, — сказал он. — Ты лишь думаешь, что готова. Но я видел, как ломаются люди. Сильнее тебя. Они... знаешь, они просили... Умоляли. А потом... потом ненавидели меня. Ненавидели себя. Я не выдержу, если ты станешь такой. Она повернулась к нему, схватила за ворот рубашки. — Тогда не делай меня такой! — почти крикнула она. — Просто будь со мной! Пока я жива! Я не прошу вечности, Лукас. Я прошу тебя. Сейчас. Здесь. Он посмотрел на неё, и в его глазах было что-то древнее и необузданное, безжалостное, как само время. — Ты не понимаешь, — сказал он. — Я не могу. Потому что если я останусь, я не смогу остановиться. Я захочу тебя. Всегда. И однажды... однажды я сломаюсь, вонзив в тебя клыки. Не потому что ты просишь. А потому что не смогу иначе. Элиза отступила. Её глаза блестели отчаянием и болью. — То есть ты уйдёшь? — спросила она. — Просто возьмёшь и уедешь? Оставишь меня умирать? Стареть? Забыть тебя? — Я не хочу, чтобы ты забывала, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты жила. Чтобы смеялась. Чтобы пила кофе по утрам и ругалась с таксистами. Чтобы у тебя были дети, которые будут бесить тебя своими подростковыми выходками. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Даже если это будет без меня. Она покачала головой, и слёзы покатились по щекам. — Ты эгоист, — сказала она. — Ты думаешь, что знаешь, что лучше для меня. А я... я не хочу счастья без тебя. Лукас подошёл ближе, взял её лицо в ладони. Его пальцы были холодными, но нежными. — Прости, — сказал он. — Я рассказал тебе тайну. И это была ошибка. Я не должен был. Но я не могу тебя отпустить. И не могу тебя взять. Элиза посмотрела ему в глаза. — Тогда сделай это, — сказала она. — Укуси. Сейчас. Я хочу быть с тобой. Даже если это ад. Он замер. Его зрачки расширились, и она увидела, как в них мелькнула тьма. Не злоба. Голод. — Элиза... — начал он. — Сейчас, — повторила она, прижимаясь к нему. — Или я уйду. И ты никогда меня не найдёшь. Лукас закрыл глаза. Его руки сжались на её талии. — Ты не оставляешь мне выбора, — прошептал он. И укусил. Боль была острой, как лезкие, но быстро сменилась теплом. Элиза почувствовала, как её кровь стремительно покидает тело, как оно становится лёгким, почти невесомым. Она обняла его, прижалась сильнее. Его губы были на её шее, и она слышала, как он пьёт. Жадно. Отчаянно. Когда он отстранился, её ноги подкосились. Он подхватил её, уложил на пол. Её глаза были полузакрыты, а бледные обескровленные губы дрожали. — Лукас... — прошептала она. Он смотрел на неё, и в его лице было что-то страшное. Сожаление, любовь, ужас осознания совершённого злодеяния. — Прости, — сказал он. — Я не могу... Он наклонился, поцеловал её в лоб. Холодно. Нежно. — Я выпил тебя, — сказал он. — Ты не станешь такой, как я. Ты умрёшь, как человек. И это... это всё, что я могу тебе дать. Элиза попыталась что-то сказать, но сил не было. Её рука беспомощно упала на пол. Лукас встал. Свеча догорела, и в пыльной пустой комнате стало темно. Он подошёл к двери, затем остановился в траурном молчании. — Я больше никогда, — сказал он в пустоту. — Никого... не смогу... Полюбить. И ушёл. За окном ветер выл раненым зверем. Луна скрылась за непроглядными густыми тучами. А в комнате осталась только тишина. И пустой бокал, из которого больше никто не выпьет.