Сборник осенних записок

      С момента смерти отца прошло не так много времени, но я так и не смогла отпустить его. У меня не укладывалось в голове, что я похоронила последнего члена своей семьи. Последнего родителя. Глядя на его могилу, я ничего не испытывала, но стоило пройти несколько часов после похорон, как пришло чертово осознание. И с тех самых пор я не хотела ничего — ни работать, ни выходить из дома, ни жить.       Попросту ничего.       Глубоко внутри меня зияла дыра боли и отчаяния. Сначала она была огненной, острой, как вспышка. А потом остыла, превратилась в черный, бездонный колодец, куда проваливалось все: желания, планы, сама воля к движению.       Мой мир сузился до размеров квартиры. Вернее, до дивана в гостиной. Я лежала на нем днями, глядя в потолок. Мысли вязли в голове, как в густом сиропе. Он вернулся, когда у меня все наладилось. Использовал меня как спасательный круг. А после… бросил меня по-настоящему. Окончательно. Я смогла простить ему долги, его слабость. Но не смогла простить ему этого последнего, самого громкого молчания.       Я не плакала. Слезы требовали энергии, а у меня ее попросту не было. Мне не хватало сил, чтобы дойти до душа, не говоря уже о чем-либо большем. Вместо слез внутри была серая, тягучая вата. Она заглушала все. Иногда я пыталась вызвать в себе боль с помощью подручных средств — зажигалки, лезвия, таблеток. Делала это, чтобы почувствовать себя живой. Хотя бы капельку. Также резала собственное сердце без ножа, пересматривая старые фотографии, где мы были вместе, самыми счастливыми, до болезни мамы, предательств и долгов. Но смотрела на людей, что были изображены на снимках, как на чужих…       Алкоголь стал логичным продолжением этого распада. Сначала это был бокал вина, чтобы «уснуть». Потом два. Затем виски, потому что его резкий вкус хоть как-то пробивался сквозь вату. Он не приносил забытья, нет. Он делал стену между мной и миром еще толще, и в этой толщине было чуть легче дышать. Проснуться в четыре дня с головной болью и сухостью во рту было проще, чем проснуться в восемь утра и осознать весь ужас нового дня, в котором я была совершенно одна.       Нет, у меня были друзья, но я никого не подпускала. Лиз пыталась прийти ко мне в гости, барабанила по двери, но я отправляла ее обратно, потому что не хотела видеть. Пусть она и обижалась на меня, но мне было абсолютно все равно. Брайан и Ходж пытались решить мои проблемы с помощью хорошего психиатра, но и тут я была не прошибаемой. Попросила дать мне несколько дней отгула, чтобы прийти в себя, но вместо этого я опускалась на дно очередными попойками, таблетками, порезами на руках и ногах.       Стыдно ли мне? Где-то на задворках сознания да. Безумно.       Сигареты стали ритуалом. Что-то, что можно было делать. Подойти к окну. Раскурить. Сделать вдох. Выдохнуть едкий дым. Это было простое, повторяющееся действие, которое не требовало лишних мыслей. Я стояла у стекла и смотрела, как люди внизу куда-то спешат, живут своей жизнью. Они казались мне нереальными, куклами в чужом спектакле. Я чувствовала себя призраком, что застрял между мирами — миром живых, к которому больше не принадлежала, и миром мертвых, куда пути не было, но очень хотелось.       Раньше я не смела прикасаться к сигаретам, считая, что это слишком быстрая смерть. Я боялась умереть, но сейчас уже ничего не боюсь. Наоборот, ждала момента, когда откажут легкие от выкуренных пачек, печень от огромного количества выпитого спиртного. Это было больно осознавать для кого-то, но точно не для меня. Жизнь стала в одну секунду бессмысленной. И я не могла с этим ничего поделать.       Иногда, в редкие моменты прояснения, накатывал приступ паники. Холодный, липкий ужас от осознания, что так может продолжаться вечность, пока что-то пойдет не так. Что я разрушаю свою жизнь, карьеру, здоровье. Но паника была похожа на вспышку спички в темноте — ослепительная, но короткая. Она гасла, и я снова тонула в апатии, протягивая руку к бутылке, пачке сигарет, таблеткам или лезвию, чтобы отодвинуть этот страх, всеми силами заглушая его.       Самое страшное было не в том, что я хотела умереть. Нет. Я просто не хотела жить. Разница была колоссальной. Желание смерти — все еще чувство, страсть, энергия. А у меня не было ничего. Была лишь всепологающая, серая пустота, где когда-то была я — Кэтрин, с ее мечтами, обидами, прощением и надеждами. Теперь здесь осталась только тихая, одинокая тень, прикованная к дивану в квартире, полной призраков.       Дни слипались в одно бесформенное пятно. Понедельник был не отличим от субботы. Время текло не линейно, а по кругу: просыпалась с тяжелой головой, варила кофе, который стоял нетронутым до самого вечера, смотрела в потолок, засыпала от изнеможения, чтобы проснуться и начать сначала. Еда потеряла вкус. Мои любимые печенья с шоколадной крошкой надоели, и меня тошнило каждый раз, когда я натыкалась на них на кухне. Обычно я ела то, что было проще всего разогреть, или не ела вовсе, пока голод не начинал ныть тупой, отдаленной болью. Тело стало чужим, обузой — холодные пальцы, одежда, висящая мешком, выпадающие волосы, давно потерявшие блеск, проблемы с кожей.       Однажды я нашла на балконе пачку сигарет отца. Полную. Он, видимо, припрятал ее на черный день. Моя рука дрогнула, когда я взяла ее. Ждала, что хлынут слезы, прорвется та плотина, что держала меня все эти недели. Но внутри вновь было лишь пустое гудение. Я прикурила одну сигарету, потом другую. Вкус был таким же, как у моих. Ничего особенного. Никакой мистической связи. Просто пепел.       Иногда, сквозь алкогольный туман, прорывалась ярость. Короткая, ослепляющая. Я ненавидела его. Ненавидела за его слабость, за то, что он сдался и оставил меня здесь разбираться с этим хаосом в одиночку. Я могла швырнуть стакан в стену и слушать, как бьется стекло. Этот звук был хоть каким-то доказательством того, что я еще жива, что могу что-то изменить в этом мире, даже если это всего лишь уничтожение хрусталя. Но потом просто смотрела на осколки, лежащие на полу, и не могла найти в себе сил, чтобы убрать их. Они так и лежали днями, напоминая о моей немощи.       Одиночество стало физическим. Это был не просто недостаток общества. Это была плотная, нездоровая тишина, которая давила на барабанные перепонки. Я ловила себя на том, что вслушиваюсь в звуки дома — гул холодильника, скрип половиц. Мир снаружи продолжался, но он был как немое кино за окном. Люди смеялись, спорили, жили. А я была призраком в собственном доме, наблюдателем, которого никто не видит и не слышит.       Я устала от этого. Но у меня не было сил остановить круговорот одного и того же.