Бостон

Два месяца. Цифра отпечаталась в сознании Нэнси, как клеймо, едва она открыла глаза. Шестьдесят дней, в течение которых каждое утро она просыпалась в мире, где не было Стива Харрингтона. Она не знала, когда это число перестанет ассоциироваться исключительно со смертью, когда оно станет просто цифрами в календаре, а не тяжелым камнем на сердце. Ирония заключалась в том, что именно эти два месяца их жизнь, если можно так выразиться, стала «нормальной». Не было монстров или срочных миссий по спасению мира. И хоть Нэнси в последние недели чувствовала прилив сил и желание двигаться вперед, строить планы на Бостон, сегодняшний день с самого начала пошел под откос. Он начался с кошмаров. Не одного, а целой череды, навязчивых и безжалостных. Она долго ворочалась в постели, ее разум снова и снова проигрывал тот самый момент: ощущение сильного толчка, отбрасывающего ее вперед, невыносимая тишина, наступившая после оглушительного рева, и самое страшное — как свет в его глазах медленно угасал, сменяясь пустотой. А потом, словно финальный аккорд этого ночного кошмара, перед ней возникало лицо Робин — лицо с выражением леденящего ужаса и осознания, которое преследовало Нэнси почти так же сильно, как и сама смерть Стива. Когда же истощенный мозг наконец позволил ей уснуть, настоящего покоя не наступило. Она просыпалась несколько раз за ночь — то от собственного сдавленно крика, то от воображаемого звука, — и каждый раз, засыпая снова, проваливалась в тот же самый цикл ужаса. Утро встретило ее пасмурным, низким небом. Тяжелые, свинцовые тучи нависли над Хокинсом, словно поглощающие всякий свет. Из гостиной, где Тед с обычным для себя бесстрастием смотрел телевизор, донеслись слова диктора о ожидаемых сегодня осадках. Погода идеально соответствовала ее внутреннему состоянию. Ближе к полудню Нэнси не выдержала. Сидеть в четырех стенах, прислушиваясь к навязчивому эху собственных мыслей, стало невыносимо. Ей нужно было отвлечься, перестать думать, заглушить этот внутренний голос. Робин сегодня работала у мистера Дэвидсона. «Возможно, это к лучшему, — подумала Нэнси с горьковатым облегчением. — У нее будет меньше времени, чтобы думать о том, что сегодня ровно два месяца». Схватив ключи от машины, не говоря ни слова родителям, она отправилась на окраину города. Эдди встретил ее на пороге своего дома. Он выглядел помятым, его обычная буйная энергия куда-то испарилась, оставив после себя лишь усталую оболочку. — Уилер, — кивнул он, пропуская ее внутрь. — Прелестный денек для визита. Его попытка сохранить фасад привычной бравады выглядела настолько фальшиво, что было почти больно смотреть. Они устроились на потрепанном диване в гостиной. Эдди, не спрашивая, принес две банки холодного пива. Нэнси молча приняла одну, чувствуя холод алюминия на ладони. После пары неловких, ничего не значащих фраз о погоде и вчерашней игре ребят, Нэнси не выдержала и заговорила о том, что действительно висело в воздухе. — Ты пойдешь к нему? Сегодня? — наконец спросила она, глядя на банку в своих руках. Эдди тяжело вздохнул, откинувшись на спинку дивана. — Я был там утром, — он помолчал и добавил. — А ты? — Не знаю, — тихо призналась Нэнси. — Я не была там с похорон. — Там ничего не изменилось, — сказал Эдди, его голос был плоским. — Трава немного отросла. Земля осела. Вот и все. Они погрузились в тягостное молчание, нарушаемое лишь тихим голосом из телевизора. На экране шел какой-то старый черно-белый вестерн. Ковбой в эффектной позе стрелял в злодея, а потом обнимал и целовал красивую девушку на фоне заката. Нэнси отвела взгляд от этой примитивной картинки счастья и снова посмотрела на Эдди. Тот смотрел на экран с откровенной гримасой брезгливости, словно видел перед собой нечто пошлое и фальшивое. Потом он перевел взгляд на Нэнси, и его лицо разгладилось, стало более серьезным. — Так значит, ты и Бакли? — внезапно спросил он, нарушая молчание. Нэнси нахмурилась, сбитая с толку этим вопросом. — Мы с Робин… что? — непонимающе переспросила она. — Скачете вместе в закат, Уилер, — проговорил Эдди, как будто объясняя что-то очевидное. Он кивком указал на телевизор, где ковбой уже увозил свою возлюбленную к счастливой жизни. Осознание того, на что он намекает, ударило по Нэнси с неожиданной силой. Жаркая волна прилила к ее лицу, щеки запылали. Она и Робин? Вместе? Как пара? Мысль была настолько новой, настолько огромной и пугающей, что на мгновение она лишилась дара речи. — Что? Нет! — наконец вырвалось у нее, и ее голос прозвучал выше и эмоциональнее, чем она хотела. — С чего ты вообще это взял? — Вы очень мило смотрелись несколько дней назад у костра, — спокойно, почти лениво заметил Эдди. — Выглядели как… ну, как счастливая парочка. И, если я не ошибаюсь, это же ты ее обняла, Уилер? Со спины. Довольно… интимный жест для простых подруг. — Ты все неправильно понял, — поспешно возразила Нэнси, чувствуя, как жар разливается по ее шее. — Мы просто… мы подруги. Друзья иногда обнимаются, знаешь ли. Это называется поддержка. — Друзья обнимаются, — согласился Эдди, пристально глядя на нее. — Но не так, как это делали вы. Они не стоят в объятиях по полчаса, будто не могут дышать друг без друга. Это был не дружеский жест, Нэнси. Комната снова погрузилась в тишину, на этот раз наэлектризованную. Шестеренки в голове Нэнси бешено вращались, подкидывая обрывки воспоминаний того вечера: тепло Робин, прижатой к ее спине, запах ее шампуня, смешанный с дымом, абсолютное чувство покоя и… правильности. Это было то, чего она действительно хотела. Она хотела обнять Робин и стоять так, чувствуя ее дыхание, бешеный стук ее сердца. И она хотела обнять именно Робин. Не Эдди, не маму, не кого-то еще. Это было то самое, особенное, сокровенное чувство, которое она испытывала в начале отношений с Джонатаном — смесь нежности, страха и непреодолимого влечения. Страх с новой силой затопил ее разум. Страх перед этим признанием. Страх перед тем, что оно могло значить. Эдди наблюдал за сменой выражений на ее лице, не говоря ни слова. Но когда он увидел, как ее глаза расширяются от удивления и медленного, мучительного осознания, он мягко добавил: — Слушай, если для тебя это правда ничего не значит, Нэнси… то тебе следует это прекратить. Потому что Робин не выдержит потери еще одного близкого человека. Не таким образом. — Я не… Черт, — прошептала Нэнси, закрывая лицо руками. Она сидела так несколько секунд, а затем в ее голове, словно всплывая из тумана, родился новый, внезапный вопрос. Она медленно опустила руки и посмотрела на Эдди. — Робин… она рассказала тебе? О себе. Эдди помолчал, его взгляд снова ускользнул к телевизору, где теперь шел уже другой, столь же безликий фильм. — В таких делах, Уилер, не всегда обязательно что-то говорить вслух, — наконец произнес он, и в его голосе звучала странная, понимающая грусть. — Достаточно просто видеть. И понимать. Он дал ей время переварить это, а затем, снова повернувшись к ней, добавил с легкой, почти незаметной ухмылкой: — Рыбак рыбака, Уилер. И он подмигнул ей. Этот простой, почти шутливый жест в такой серьезный момент заставил кровь снова прилить к ее лицу. Они досмотрели фильм — или просто просидели перед телевизором, каждый погруженный в свои мысли. Нэнси почти не следила за сюжетом, механически потягивая пиво, пока ее разум блуждал в лабиринте новых и старых чувств. Образ Робин возникал перед ней снова и снова: ее улыбка, ее слезы, ее смех, ее запах, тепло ее тела в ночной тишине. И каждый раз сердце Нэнси сжималось от чего-то сладкого и мучительного одновременно. Ближе к вечеру, когда фильм закончился и по телевизору начались вечерние новости, она поднялась, чувствуя странную смесь опустошенности и переполненности. — Мне пора, — сказала она Эдди, который проводил ее до двери. — Уилер, — он остановил ее на пороге, его взгляд был необычно серьезным. — Просто… будь осторожна. Нэнси кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она вышла на улицу, где уже моросил холодный, пронизывающий дождь. Сев за руль, она какое-то время просто сидела, глядя на струйки воды, стекающие по лобовому стеклу. Что ей делать? Куда ехать? Решение пришло само собой. Она завела машину и тронулась с места. Знакомые улицы стали сменяться более пустынными, а на горизонте показалась череда мраморных плит. Подъехав к воротам, она взяла с заднего сидения небольшой складной зонт и вышла под назойливый, мелкий дождь. Воздух пах мокрой землей и прелыми листьями. Дорога к могиле Стива заняла минут десять. Ноги сами несли ее по знакомой, уже протоптанной тропинке. И вот она увидела ее. Ту самую гранитную плиту, полированную поверхность которой теперь разъедали капли дождя. Имя. «Стив Харрингтон». Даты. Слишком короткий промежуток между ними. Она подошла ближе и остановилась в той же позе, в какой два месяца назад здесь стояла одинокая, сломленная фигура Робин. Та самая пустота, которую она тогда наблюдала со стороны, теперь сдавила и ее собственное горло. Ей, наверное, следовало что-то сказать. Но что можно сказать человеку, которого больше нет? — Привет, Стив, — наконец прошептала она, и ее голос прозвучал хрипло и неуверенно в тишине кладбища. — Прости, что не приходила так долго. Эти дни были… — она запнулась, подбирая слово, — …сложными. Прошло уже два месяца, а кажется, что это было вчера. Будто вчера ты еще улыбался, дурачился с Робин, а сегодня… тебя нет. Она замолчала, слушая, как дождь отбивает ровный, унылый ритм по куполу ее зонта. Это ощущение уединенности, быть может, и было иллюзией, но оно давало ей силы продолжать. — Робин… ей очень тяжело без тебя. — Голос Нэнси дрогнул. — Иногда я думаю… спас бы ты меня, если бы знал, какую боль это принесет ей? И знаешь, бывают моменты, когда я думаю, что лучше бы этого не сделал. Я знаю, что это ужасная, эгоистичная мысль. И я ценю, я правда ценю твой поступок, твою жертву. Но чувство вины… оно не оставляет меня. Стало немного легче после того, как я во всем призналась Робин. О том, как это произошло. Она сказала, что это не моя вина. Но мне кажется, это чувство останется со мной навсегда. Она снова замолчала, глядя на холодный, безжизненный камень. Слезы подступили к глазам, горячие и горькие, смешиваясь с влажным воздухом. — Робин рассказала мне о себе, — тихо продолжила она, переходя на шепот, словно боялась, что кто-то подслушает. — Она рассказала, что ты знал о ней. Но после того, как тебя не стало… ей снова пришлось остаться с этим одной. Оказывается, Эдди тоже в курсе. Она стояла молча еще какое-то время, позволив тишине и дождю поглотить ее слова. И в этот момент позади себя она услышала медленные, осторожные шаги по мокрой траве. Нэнси обернулась. В нескольких метрах от нее шла Робин. На ней была форма из магазина мистера Дэвидсона, но сверху — та самая, уже знакомая джинсовая куртка Стива, воротник которой она подняла, пытаясь укрыться от дождя. Ее волосы были влажными. Их взгляды встретились. Ни удивления, ни вопросов. Только молчаливое понимание того, что привело их обоих в это место в этот дождливый день. Нэнси сделала шаг навстречу, подняв зонт выше, чтобы укрыть и Робин. — Я думала, твоя смена ещё не закончилась, — тихо сказала Нэнси. — Я отпрасилась пораньше, — так же тихо ответила Робин. Ее голос был ровным, но в глубине глаз читалась усталость. — Мистер Дэвидсон оказался довольно милым. Они стояли рядом под одним зонтом, их плечи соприкасались в тесном пространстве, отгороженном от всего мира завесой дождя. Тишина между ними была не неловкой, а общей, разделенной. Воспоминание о том, как два месяца назад Робин просила оставить ее одну, пронзило Нэнси острой болью. — Мне… уйти? — осторожно спросила она, готовая в любую секунду отступить, если Робин этого захочет. Но Робин покачала головой. Ее взгляд был прикован к имени на камне, но когда она заговорила, ее слова были обращены к Нэнси, твердые и ясные: — Нет. Я хочу, чтобы ты была со мной. И в этих словах, в этой простой просьбе, было нечто такое, что заставило сердце Нэнси сжаться и одновременно наполниться теплом. Она осталась. Она готова была сделать для Робин все что угодно. Все, чтобы та почувствовала себя нужной, важной, любимой. Любимой? Слова Эдди снова эхом отозвались в ее сознании. Ей нужно было все обдумать, разобраться в этом водовороте чувств. Но не сейчас. Сейчас ее место было здесь. Так они и стояли молча, плечом к плечу, под мелодию утихающего дождя. Постепенно шум стих, сменившись отдельными каплями, срывавшимися с веток окружающих деревьев. Нэнси сложила зонт, переложив его в другую руку, и взглянула на Робин. Боль снова затянула лицо подруги плотной пеленой. Ее глаза блестели от непролитых слез, губы были плотно сжаты. И тогда Нэнси, движимая порывом, который был сильнее всяких сомнений, медленно, давая Робин время отпрянуть, взяла ее холодную ладонь в свою. Пальцы Робин были ледяными. Как только их руки соприкоснулись, пальцы Робин инстинктивно сомкнулись вокруг руки Нэнси, ища тепла и опоры. Они стояли так, не двигаясь, связанные этим простым, но таким значимым жестом. В какой-то момент Робин глубоко, с видимым усилием вдохнула и выдохнула, повернулась к Нэнси и сказала хриплым, но решительным голосом: — Пойдем. Они бросили последний, прощальный взгляд на имя, высеченное на холодном камне, повернулись и пошли по мокрой траве обратно к машине Нэнси.