Бостон

Они ехали в молчании. Оно не было ни тягостным, ни неловким. Оно было общим, разделенным пространством, где боль и горечь после кладбища медленно оседали, уступая место странному, хрупкому спокойствию. Их руки, все еще хранящие память о переплетенных пальцах, лежали на своих местах, но ощущение этого прикосновения, этого мимолетного соединения, витало в салоне, как незримая нить. — Куда поедем? — тихо спросила Нэнси, когда они выехали за ворота кладбища и остановились на перекрестке. Робин, до этого смотревшая в окно на размытые дождем улицы, медленно повернула голову. В ее глазах, еще влажных от непролитых слез, вспыхнула искорка чего-то знакомого — той самой решимости, что всегда была ее сутью. — Я знаю одно место, — сказала она, и ее голос, хоть и хриплый, звучал увереннее. — Поверни налево. Нэнси повиновалась без вопросов. Они заехали в знакомую забегаловку на выезде. Запах жареного масла и потертые виниловые сиденья были частью их ритуала. Но сегодня что-то изменилось. Они заказали свою обычную, неимоверно жирную картошку фри, но когда дело дошло до напитков, они не взяли молочные коктейли. Они вышли из машины и направилась в соседний круглосуточный магазин, вернувшись с двумя банками холодного пива. Они лежали на заднем сиденье, пока конденсат медленно стекал по алюминиевым бокам. — Кажется, сегодняшний день заслуживает чего-то покрепче сахара, — прокомментировала Робин, и в ее тоне слышался отголосок старой, горькой иронии. Нэнси лишь кивнула, снова трогаясь с места. Картошка была быстро съедена по дороге, от чего пальцы пахли солью и жиром. Робин снова взяла на себя роль штурмана, ее голос был тихим, но уверенным, направляя Нэнси по все более пустынным улочкам. Они ехали на другую окраину города, в сторону, противоположную дому Эдди. Чем дальше они углублялись, тем больше Нэнси начинала понимать. Они были близко к дому Робин. И в ее голове созрела догадка: Робин, уставшая и измотанная, ведет ее к себе, в свою комнату, в свое последнее убежище. Но когда Робин сказала: «Остановись здесь», они оказались не перед знакомым небольшим домом, а на пустыре, заросшем молодыми деревцами и кустарником. Впереди, в сгущающихся сумерках, виднелась лишь стена зелени. Робин вышла из машины, хватая свою банку пива. Нэнси, с растущим недоумением, сделала тоже самое. Было уже почти темно, и фонари здесь не горели. Их встречал лишь тусклый свет далеких окон и начинающая пробиваться луна из-за рваных облаков. — Идем, — коротко бросила Робин и, не оглядываясь, направилась к, казалось бы, непроходимой стене кустов. Присмотревшись, Нэнси увидела узенькую, почти невидимую тропинку, протоптанную в зарослях. Она последовала за Робин, и ветки, еще влажные от недавнего дождя, мягко хлестали ее по рукам и ногам. Она все еще не могла избавиться от старой, въевшейся в подкорку привычки — напряженно вглядываться в каждую тень, прислушиваться к каждому шороху, ожидая, что из-за очередного дерева появится что-то с щелкающей пастью и длинными когтями. Но сейчас, следуя за уверенной спиной Робин, она заставляла себя дышать глубже. Они шли медленно, их путь освещался лишь бледным лунным светом, пробивавшимся сквозь листву. Их тихие, влажные шаги казались единственными звуками в этой гуще деревьев. Спустя минут пять, которые показались вечностью, тропинка начала расширяться. И вот они вышли на небольшую поляну, почти идеально круглую, словно специально выкошенную кем-то невидимым. Она была окружена плотным кольцом деревьев, создававшим ощущение полной изоляции от внешнего мира. И вот тогда Нэнси увидела его. На краю поляны стоял дуб. Не просто дерево, а древний, могучий исполин, чей ствол был так толст, что его не обхватить и вдвоем. Его ветви, толстые, раскинулись во все стороны, создавая гигантский, живой купол. И на двух таких ветвях, отходящих от ствола в противоположные стороны, висели качели. Они были простыми, даже грубоватыми. Просто две посеревшие от времени и непогоды деревянные доски, привязанные к ветвям толстыми, прочными веревками. Но расположены они были так, что если сесть на одну, то вторую, находящуюся по другую сторону ствола, не было видно. Создавалось впечатление, что каждая качеля была в своем собственном, уединенном мире. Робин, не говоря ни слова, подошла к одной из них и опустилась на доску. Дерево слегка заскрипело, выдерживая ее вес. Нэнси, все еще находясь под внезапном впечатлением от этого места, медленно подошла ко второй качеле. Несмотря на недавний дождь, доска была почти сухой — густая листва дуба надежно укрыла ее от непогоды. Она осторожно села. Дерево было прохладным и твердым под ней. Она не помнила, когда в последний раз сидела на качелях. Может, в детстве, когда водила на площадку Майка и часами наблюдала, как он носятся с Уиллом, Лукасом и маленьким Дастином, а сама в это время медленно раскачивалась, уткнувшись в книгу. Она положила банку пива на землю рядом и слегка оттолкнулась носками, не отрывая ног от земли, просто покачиваясь в такт своим мыслям. С другой стороны ствола послышался знакомый щелчок, а затем шипение вскрываемой банки. Прозвучало несколько глотков, а затем тихий, задумчивый голос Робин, будто доносящийся из другого измерения: — Это мое секретное место. Я любила называть его так, когда была маленькой. — Здесь очень уединенно, — так же тихо ответила Нэнси, глядя на темный силуэт дуба против постепенно темнеющего неба. — Да. Я часто убегала сюда, когда родители начинали ругаться. Или когда мама снова принималась перечислять все, что ее во мне не устраивает. — Голос Робин был ровным, без жалости к себе, просто констатация факта. У Нэнси тоже было такое место — скамейка в парке неподалеку от дома. Но оно не было по-настоящему тайным. Оно не было только ее. — Тут две качели, — заметила Нэнси, все еще слегка раскачиваясь. С другой стороны ствола наступила короткая пауза. — Это было не только мое секретное место, — наконец сказала Робин. Ее голос стал тише, приглушеннее. — Мы приходили сюда после школы. Пожаловаться на учителей. Обсудить придурков-мальчиков из класса. — Она снова замолчала, и Нэнси почувствовала, как по ее спине пробежал холодок предчувствия. — Барб и я. Нэнси перестала раскачиваться. Воздух вокруг внезапно стал гуще. Барб? Барб и Робин? Она начала активно дружить с Барб в средней школе, их сблизил общий проект по английскому. У них оказалось много общего — взгляды на жизнь, мечты, даже вкус в музыке. Они стали неразлучны. Но за все это время, за все их долгие разговоры, Барб ни разу не обмолвилась о близкой дружбе с Робин Бакли. Но может, она и упоминала что-то вскользь, просто Нэнси тогда это не заинтересовало. Ей не было дела до Робин. Робин была просто странной, невзрачной девочкой из другого круга общения. Эта мысль сейчас, в контрасте с прошедшим годом, с той близостью, что возникла между ними, вызывала у Нэнси острое чувство стыда. — Вы… дружили? — осторожно спросила она, ее голос прозвучал громче в тишине поляны. — Да, — просто ответила Робин. — Мы… общались довольно тесно в младших классах. Это ее папа повесил эти качели. Он… интересовался своей дочерью. — В ее голосе прозвучала горькая нотка. — Что, увы, не сказать про моего. Нэнси молча переваривала эту информацию. Две девочки, две качели, общие секреты. Картина была настолько ясной и настолько далекой от всего, что она знала. — А почему вы перестали… общаться? — спросила она, почти боясь ответа. С другой стороны ствола раздался тихий, безрадостный смешок. — Я уже и сама не помню толком. Это было что-то маленькое, глупое, незначительное. По-детски. Мы поссорились, а навстречу друг другу так никто и не пошел. Гордость, наверное. Глупая детская гордость. — Она сделала еще один глоток пива. — И так это место стало только моим. Они погрузились в молчание, нарушаемое лишь скрипом веревок и шелестом листьев над головой. Нэнси открыла свою банку, и шипение углекислого газа показалось оглушительно громким в ночной тишине. Она сделала несколько глотков, холодная горечь жидкости странным образом сочеталась с теплым вечерним воздухом. — Когда я осознала, что случилось… что она пропала, — голос Робин снова донесся из-за дерева, на этот раз приглушенный и уставший, — Я приходила сюда. Не знаю, зачем. Может, в надежде, что она тоже придет сюда, и мы… наконец помиримся. Или просто чтобы почувствовать связь. Но она так и не пришла. А потом… потом я увидела ее в твоей компании, и все поняла. «Поняла, что ты заняла мое место», — мысленно закончила за нее Нэнси. Чувство вины, старое и знакомое, но на этот раз окрашенное в новые тона, снова сдавило ей горло. — Мне очень жаль, Робин, — прошептала она. — Все в порядке, — ответила Робин, и в ее голосе не было обиды, лишь спокойное принятие. — Честно. Я бы тоже выбрала тебя на ее месте. Ты была… Ты — потрясающая. Я понимала это и раздражалась… Мы с Барб были всего лишь детьми. Ссоры казались такими огромными, а обиды — вечными. — Она замолчала, и Нэнси услышала, как она ставит пустую банку на землю. — Первое время было тяжело принять это. Одиночество… оно тогда было другим, более острым. Но потом появились вы, ребята. И… Стив. Она произнесла его имя тихо, почти благоговейно, и это имя повисло в воздухе между ними, напоминая о другой свежей потере. Ветер шелестел листьями дуба, словко пересказывая им старые истории. Нэнси отпила последний глоток пива и поставила пустую банку рядом с собой. Она поднялась с качели и, обойдя огромный ствол, прислонилась к нему спиной так, чтобы видеть Робин. Та все еще сидела на своей качеле, медленно покачиваясь, ее взгляд был устремлен в темноту леса. Нэнси наблюдала за ней — за ее профилем, освещенным лунным светом, за тем, как ее пальцы бессознательно теребят край куртки Стива. И в этот момент, глядя на нее, на эту хрупкую и в то же время невероятно сильную девушку, она почувствовала не просто жалость или желание защитить. Она почувствовала нечто большее. Нечто теплое, щемящее и пугающе прекрасное. И тогда слова сорвались с ее губ сами, прежде чем она успела их обдумать. — Что ты будешь делать в субботу? — спросила она, и ее голос прозвучал немного более нервно, чем она хотела. Робин перестала раскачиваться и повернула к ней голову, на лице ее читалось легкое недоумение. — Суббота? А… — она будто поймала себя на чем-то, и ее взгляд на мгновение стал отстраненным. День рождения. — Ничего особенного. Мистер Дэвидсон, видимо, посмотрел в мои документы и сам дал мне отгул, хотя я его даже не просила. А с родителями я… Ну, ты знаешь. Так что, наверное, буду сидеть в своей комнате с Бостоном. Потом, может, заскочу к Эдди, если ему не будет слишком скучно от моего общества. Она произнесла это с показной легкостью, но Нэнси уловила под ней горьковатую нотку одиночества. — Может быть… — Нэнси сделала небольшой шаг вперед, ее руки нервно сжались. — Как насчет того, чтобы провести этот день со мной? Робин замерла. Ее глаза, широко раскрытые, уставились на Нэнси с выражением чистого, ничем не прикрытого удивления. Она перестала раскачиваться, и качеля замерла. — Я… — она поперхнулась, и ее щеки залил предательский румянец, видимый даже в лунном свете. — Это… это звучит отлично. Да. Мне бы это очень понравилось. — Она запнулась и, кажется, осознала, что говорит слишком быстро. — Я имею в виду, что мне нравится проводить с тобой время. В любой день. Но особенно в этот. То есть… черт. Она смущенно замолкала, и Нэнси почувствовала, как ее собственное сердце наполняется теплой, сладкой волной облегчения и радости. Она улыбнулась, и на этот раз улыбка была легкой, без привычной грусти. — Отлично, — сказала она, и ее голос снова обрел твердость. — Тогда я заеду за тобой утром, часов в девять. И, думаю, Бостон тоже поедет с нами. Если ты, конечно, не против. Робин наконец сорвалась с качели, ее лицо озарила такая широкая, сияющая улыбка, одна из немногих за последние месяцы. Она сложила пальцы в замысловатом жесте и отсалютовала, поднося руку к виску. — Слушаюсь, мэм, — провозгласила она, и в ее голосе снова зазвучали нотки той самой, старой Робин — острой, живой, полной энтузиазма.