Кролик.

***

Дни в лагере текли друг за другом, утомительные и неотличимые, словно назойливая мелодия, что без конца крутится в голове. Они были похожи на тошноту, которая подступает к горлу и не отступает, как ни старайся её прогнать. Шарль просыпался затемно, чтобы вновь пройти по заезженному кругу: завтрак в душной столовой, пропитанной запахом немытой посуды, изматывающая уборка трупов, короткий душ и, наконец, передышка, казавшаяся единственной наградой в этом бесконечном цикле. Порой ему казалось, что он вот-вот сорвется с крючка гнетущего однообразия. Но едва эта мысль приходила ему в голову, он тут же напоминал себе: цель оправдывает средства. Всё это было не зря. Он лежал неподвижно на жестком диване, уставившись в пожелтевший от времени потолок и вдыхая застоявшийся запах плесени и пыли. Диван стоял в общей комнате — неуклюжей попытке обустроить некое подобие гостиной в бывшем административном здании. Каждый вечер здесь собирались люди, делились мыслями, строили планы на будущее и притворялись, будто всё в порядке. Будто мир не рухнул окончательно пять лет назад. Леклер считал это самообманом, жалкой иллюзией. Но вслух он не спорил. Людям нужно было во что-то верить, цепляться за хрупкую надежду, что однажды всё станет как прежде. Иногда ему даже нравилось подыгрывать им, притворяясь частью этого уже обречённого сообщества. Входная дверь со скрипом распахнулась, и в проёме возникла высокая фигура Макса. Идеальная военная выправка, пистолет на поясе: всегда наготове. — Что ты здесь делаешь? — прозвучал его резкий голос. Шарль медленно поднялся и провёл сухими ладонями по лицу. Щетина грубо царапала кожу. — А нельзя? — пробормотал он, избегая взгляда Ферстаппена. — У тебя есть своя комната, — Макс с нескрываемым раздражением окинул его с головы до ног. Шарль едва слышно фыркнул. После катастрофы он отучил себя строить воздушные замки — это место не было ему домом. Здесь он чувствовал себя незваным гостем. Ферстаппен прошёл через комнату и уселся за стол. Он разложил на столешнице потрёпанную карту, прижав края обломками металлолома. Его пальцы, огрубевшие от постоянного контакта с оружием, уверенно скользили по бумаге, отыскивая нужную точку. Леклер не торопился. Он лениво потянулся, чувствуя, как с хрустом смещаются позвонки. Футболка задралась, обнажив впалый живот и тёмную полоску волос, уходящую ниже пояса. Взгляд Макса на мгновение скользнул по оголённой коже, чтобы тут же, с той же стремительностью, вернуться к карте. — Тебя ждут у ворот, — бросил Макс, не отрывая глаз от бумаги. — Сегодня у тебя напарник. — Какая щедрость, — Шарль повернулся к нему. Ферстаппен выглядел как всегда: в чёрных штанах-карго, обтягивающей тёмной футболке, подчёркивавшей мускулистый торс, и военной куртке, накинутой на широкие плечи. — Это наказание, — его палец ткнул в участок карты, обозначавший промышленную зону на западе. — Для Бермана. Он взял карандаш и провёл жирную линию от их поселения к отмеченной точке. — И в чём же его вина? — поинтересовался Шарль. — Он нарушил правила. Прямо как и ты, когда потащил их в лес. Так что теперь это и на твоей совести. — Я в няньки не нанимался, — фыркнул Шарль, разводя руками. — Тебя это забавляет, Леклер? — Макс сверкнул холодными глазами. Во взгляде читалось раздражение человека, у которого и без того хватает забот, чтобы тратить силы на чужой сарказм. — Думаешь, я получаю удовольствие, раздавая приказы? Заставляя детей выполнять работу взрослых? — Я думаю, тебе нравится чувство контроля, — прямо глянув ему в глаза, бросил Леклер. — Пиздуй к воротам, — прошипел Макс сквозь зубы. — Слушаюсь, сэр. Шарль вышел, не оборачиваясь, с чувством странного удовлетворения от того, что последнее слово осталось за ним.

***

Воздух в столовой — переоборудованном из старого гаража помещении — был густым и шумным. Голоса, ударяясь о голые металлические стены, порождали оглушительную какофонию, в которой тонули отдельные слова. Сжимая в руке помятую алюминиевую миску, Шарль терпеливо стоял в очереди у импровизированной раздачи. Пожилая женщина с лицом, испещрённым морщинами — немой картой всех пережитых потерь, — безразлично плеснула в его миску густую серую массу. В прежние времена это можно было бы принять за овсянку, но теперь это была просто пища, лишённая вкуса и намёка на радость. Он отыскал свободный уголок за длинным столом и пристроился там, стараясь оставаться невидимкой. Однако в столь тесном сообществе любое новое лицо — или даже хорошо знакомое — тут же привлекало внимание. — Выглядишь просто отвратительно, чувак, — Антонелли с грохотом уселся напротив, а следом за ним, молча и плавно, словно тень, подсел Берман. Шарль не ответил. Он продолжал методично есть, уставившись в свою миску. — Этот сукин сын отправил меня копать грядки, — Кими, игнорируя молчание собеседника, продолжал изливать душу. — Представляешь? Я должен выращивать картошку, пока мир вокруг рушится. Какая ирония. — Макс знает, что делает, — тихо, но уверенно вставил Оливер. — Нам всем нужна еда. Без этого мы просто не выживем. — О, да, конечно, продолжай защищать его, Олли, — Кими язвительно закатил глаза. — Тебя, между прочим, самого до параши опустили. Берман покраснел до корней волос, уткнувшись взглядом в тарелку: — Я всего лишь хотел сказать, что… — Кофе здесь — полная дрянь, — неожиданно вклинился Шарль, обрывая начинающийся спор. Он поднял кружку, на дне которой плескалась мутная жижа, лишь отдалённо напоминающая кофе. В его голосе и во взгляде, скользнувшем по собравшимся, было нечто, заставившее даже Кими на мгновение замолкнуть. — Что-то я не голоден, — проворчал Антонелли, отодвигая почти полную миску. — Пойду, пожалуй. Удачи с мертвецами. Едва Кими удалился, Оливер придвинулся к Шарлю поближе. — Не обращай на него внимания. Он всегда такой. Сначала говорит, потом думает. — Он прав, — равнодушно заметил Шарль, отодвигая пустую миску. — Убирать трупы — настоящая «параша». — Да, но... — Берман замялся, подбирая слова. — Иногда он заходит слишком далеко. Макс как-то сказал, что от таких, как Кими, проблем куда больше, чем реальной пользы. — Понятно, — кивнул Леклер и поднялся, забирая посуду. В его движениях не было ни злобы, ни раздражения — лишь та же усталая покорность судьбе, что витала в воздухе всего лагеря.

***

Тела были аккуратно сложены у внешней стены лагеря — восемь безмолвных фигур, ставших безрадостным итогом вчерашнего патрулирования. Воздух вокруг был густым, наполнен омерзительной вонью разложения, которая, казалось, въелась в самую землю. — Нам нужно... погрузить их на тележку, — проговорил Берман, стараясь дышать ртом и избегая смотреть прямо на груду тел. — Потом отвезём за холм. Там яма. Нужно сжечь. Иначе... запах привлечёт других. Шарль молча кивнул и приступил к работе. Его движения были лишены какой бы то ни было брезгливости и страха. Он брал бездыханные тела за руки и за ноги и небрежно скидывал их в старую, ржавую садовую тачку. В его действиях не было ни капли лишней суеты, лишь холодная, почти механическая эффективность. Оливер наблюдал за ним, не в силах скрыть недоумения, смешанного с отвращением. — Ты... ты раньше это делал? — наконец вырвалось у него, когда тачка была уже наполовину заполнена. — Хоронить мёртвых? Да, — последовал лаконичный ответ. — Мы их даже не хороним по-настоящему... — тихо произнёс Оливер, глядя на искажённое лицо молодой женщины, которую Шарль только что водрузил наверх. — Мы сжигаем их, как... как мусор. Шарль поднял на него взгляд. Его глаза были спокойны и пусты. — Они и есть мусор, — произнёс он без тени сомнения. Что-то в этой фразе, сказанной с ледяным, нечеловеческим спокойствием, заставило Оливера вздрогнуть. Это не было жестокостью — скорее, окончательной, бесповоротной истиной. Закончив погрузку, они вместе взялись за ручки тяжело нагруженной тачки. Оливер, напрягаясь, пыхтел и краснел, его пальцы белели от натуги. Шарль же шёл рядом, его дыхание оставалось ровным, а шаг — размеренным, будто тачка с трупами не весила и пуда. За небольшим поросшим бурьяном холмом зияла глубокая впадина — братская мгра, чьи почерневшие, обугленные края красноречиво свидетельствовали о том, сколько подобных церемоний здесь уже состоялось. Воздух был пропитан едкой смесью гари и тлена, от которой слезились глаза и першило в горле. Они принялись скидывать тела в яму. Работа была отвратительной. Разлагающаяся плоть иногда отставала от костей, оставляя на их руках и одежде жирные, тёмные пятна. Оливер несколько раз отворачивался, давясь рвотными позывами, его плечи тряслись от сдерживаемой тошноты. Когда последнее тело оказалось в яме, Шарль выпрямился, отряхнул ладони и медленно отошёл в сторону. Он уселся на большой, поросший мхом валун, уставившись на холм, за которым скрывался лагерь. Оливер некоторое время нерешительно переминался с ноги на ногу, а затем, словно делая что-то запретное, присел на землю рядом, подтянув колени к подбородку. — Можно спросить? — начал он, и в голосе слышалась неуверенность. — Ты уже спрашиваешь. — Ты правда был учителем? Леклер медленно повернул голову и уставился на юношу, решая, стоит ли отвечать. — Да, — наконец произнёс он и снова отвернулся, устремив взгляд в пустоту. — Преподавал историю. — О! — лицо Оливера внезапно озарилось. — Я обожал историю в школе! Особенно всё, что связано с древними цивилизациями: Египет, Рим, всё такое… — Все цивилизации в конечном счёте умирают, — тихо выдохнул Шарль. — Это единственный по-настоящему важный урок истории. Улыбка на лице юноши погасла, словно её и не было. — Но ведь они... они возрождались, правда? Я хочу сказать... человечество всегда поднималось после катастроф. — Человечество — да, — согласился Шарль. Его голос прозвучал глухо и отстранённо. — Отдельные люди — нет. Оливер уже открыл рот, чтобы возразить, но вдруг замер, весь превратившись в слух. Шарль тоже это услышал — едва уловимый, но зловещий шорох, доносившийся из густых зарослей кустарника справа от них. Это был не ветер. Слишком целеустремлённый. Они замерли, вглядываясь в чащу. Тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев, стала гнетущей. Шорох повторился — и к нему присоединился отвратительный, влажный хрип. Ветви кустарника с хрустом раздвинулись, и из зарослей, словно кошмарное видение, возникла она. Женщина или, то, что от неё осталось. Разорванная блузка болталась клочьями на иссохшем теле, кожа отливала землисто-серым, восковым оттенком, а мутные, безжизненные глаза смотрели в никуда и одновременно — прямо на них. Она издала низкий, хриплый стон — не крик ярости или голода, а просто зов небытия, тянущийся к живым с неодолимой силой. Оливер дёрнулся, его рука инстинктивно метнулась к поясу, где когда-то висел нож, но нащупала лишь пустоту. Макс с недавних пор не доверял ему ничего острее ложки. Шарль же не сделал ни единого лишнего движения. Он лишь медленно, почти плавно наклонился и поднял с земли увесистый булыжник. Его действия были лишены малейшей паники — лишь холодная, выверенная расчётливость. — Не двигайся, — его голос прозвучал тихо, но чётко. — Резкие движения их привлекают. Мертвец, пошатываясь на негнущихся ногах, двинулся вперёд. Его походка была ужасной пародией на человеческую — неровной, скованной, будто у марионетки с оборванными нитями. Расстояние между ними стремительно сокращалось. Десять метров. Восемь. Шесть. — Когда я скажу, медленно, очень медленно отходи к лагерю, — продолжал инструктировать Шарль ровным, гипнотическим тоном. — Не беги. Только если я крикну. — А ты? — прошептал Оливер, и голос его дрогнул. — Делай, как сказано, — отрезал тот, и в его тоне не осталось места для возражений. Пять метров. Четыре. Три. Запах тлена ударил в нос, едкий и тошнотворный. — Сейчас, — скомандовал Шарль. — Отходи. Медленно. Берман, не сводя глаз с приближающегося кошмара, начал пятиться. Но нервы подвели: его дрожащая нога наткнулась на торчащий корень. Он с грохотом рухнул на спину, и голова мертвеца резко повернулась в его сторону. Эти твари всегда выбирают самую лёгкую добычу. Существо устремилось к распластанному на земле парню. Леклер метнулся наперерез, занося камень. Удар пришёлся точно в висок, заставив зомби покачнуться. Второй удар был сильнее — треск ломающейся кости пронзил воздух. Мертвец рухнул на колени. Третий удар, оглушительный, разнёс череп вдребезги, и тело окончательно обмякло, превратившись в безжизненную груду плоти и костей. Шарль отшвырнул окровавленный булыжник и повернулся к Оливеру. Тот всё ещё сидел на земле, вцепившись пальцами в траву, с глазами, полными ужаса. — Цел? — спросил Шарль, протягивая руку. Берман лишь молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и ухватился за протянутую ладонь. Его пальцы дрожали, сжимая чужое запястье. — Ты... ты спас мне жизнь, — прошептал он, с трудом поднимаясь на ноги. — Ничего особенного, — Шарль пожал плечами, и в его глазах не было ни гордости, ни волнения. — Но ты... ты даже не испугался. Ты просто... действовал. Оливер перевёл взгляд с бездыханного тела на окровавленный камень, а затем — на человека, который только что спас ему жизнь. — Я не верю, что ты был просто учителем, — тихо, но твёрдо произнёс он. — Учителя так не умеют. Что-то мелькнуло в глубине глаз Шарля — не гнев и не страх, а скорее тревога, пробежавшая по его лицу и тут же угасла. — Мир изменился, — произнёс он, отворачиваясь. — Я тоже. Он направился к канистре с бензином, одиноко стоявшей на краю ямы. — Нам нужно закончить. Темнеет. Но Оливер не двигался с места, всё ещё переваривая случившееся, пытаясь осмыслить ту холодную ярость и абсолютный контроль, что он только что видел. — Шарль... — снова позвал он. — Да? — Спасибо. Леклер лишь молча кивнул, не оборачиваясь, и принялся поливать груду тел горючей жидкостью. С наблюдательной вышки Норрис внимательно следил за происходящим. Он не слышал слов, но видел всё достаточно отчётливо: как Шарль убил зомби, помог Оливеру подняться и спокойно продолжил работу. Но больше всего Ландо заинтересовало, как двигался Леклер во время схватки. Не хаотично, не в отчаянии. Точно. Эффективно. Экономно. — Интересно, — пробормотал он, поправляя бинокль. — Очень интересно.

***

Солнце почти полностью скрылось за горизонтом, когда Шарль вернулся в лагерь. Он шёл, ощущая, как пот струится по спине, а промокшая рубашка прилипла к телу. Запах смерти и гниющей плоти, казалось, въелся в кожу, словно клеймо, которое не смыть. Он провёл ладонью по лбу, оставив на коже грязный след. Грязь и чужая засохшая кровь — вот всё, что осталось в его жизни. — Спасибо, — в четвёртый раз произнёс Оливер. — Я бы не справился. Леклер пожал плечами. Не хотелось говорить. Не хотелось делиться эмоциями. Не хотелось признаваться, что всего на секунду, когда он размозжил голову мертвеца камнем, защищая Оливера, он почувствовал хоть что-то, кроме пустоты. Адреналин, заставивший сердце биться с бешеной силой, напомнил, что Шарль ещё дышит. — Круто сработал, новичок! — Ландо в два прыжка спустился со сторожевой вышки, улыбаясь, как на рекламе зубной пасты. Шарль невольно поморщился. Зачем им все эти разговоры? Почему его не могут просто оставить в покое? — Дай пройти, — жёстко, сквозь стиснутые зубы, потребовал он. — Да ладно тебе, — Ландо поднял руки в шутливом жесте капитуляции. — Мы же с тобой в одной лодке. — В какой, к чёрту, лодке? — На лице Шарля не осталось ничего, кроме холодного, безразличного презрения. — Ваша лодка, если вы ещё не заметили, давно пошла ко дну. Внимание окружающих действовало ему на нервы сильнее, чем предсмертные хрипы мертвецов. Оно было похоже на гнойник — чем больше трогаешь, тем сильнее болит. Улыбка на лице Норриса померкла, и он молча отступил в сторону, пропуская Шарля. Тот ускорил шаг, мысленно уже представляя ледяную воду душа и скудную порцию еды. Возможно, ему даже удастся заснуть, хотя он в этом сомневался. Как долго он не смыкал глаз? Трое суток? Четыре? — Не обращай на него внимания, — пробормотал Оливер, неотступно следуя за Шарлем, словно тень. — Ландо он хороший, просто… иногда бывает чересчур навязчив. — Да мне насрать, — отрезал Леклер, не оборачиваясь. — Прости. Что-то в голосе Бермана — отзвук чего-то безвозвратно утраченного, слабый отсвет человечности — заставило Шарля ощутить смутную, но неприятную тень вины. — Слушай, Оливер, — он смягчился, глубоко вздохнув. — Иди лучше к своему другу. К Кими, кажется? Оливер кивнул, но с места не двинулся. Его взгляд, полный немого обожания и надежды, был прикован к Шарлю, точно тот был не измученным беглецом, а его личным супергероем из дешёвой серии комиксов. — Я расскажу ему, как ты меня спас, — с жаром произнёс юноша. — Не надо, — быстро сказал Шарль, и в глазах мелькнула тревога. — Не рассказывай никому. И уж тем более Максу. Но было уже поздно. Ландо, пулей взлетевший на крыльцо штаба, уже скрылся в дверях.

***

Вода в душе была ледяной. Леклер стоял под ледяными струями, наблюдая, как грязно-коричневая жижа смывается с его тела, унося в водосток последние следы того, что когда-то называлось человечностью. Он тер кожу до красноты, с таким остервенением, словно пытался содрать её вместе с памятью. Кусок мыла с запахом лаванды — нелепая роскошь в мире, где выжившие пожирают друг друга, — оставил Фернандо. Единственный из всей этой компании, кто не вызывал у Шарля желания разбить кому-нибудь голову о стену. Шарль закрыл глаза, позволяя воде хлестать по лицу. Ему нужно было остыть, иначе все планы могли пойти прахом. Он не хотел выделяться, а спасение пацана от зомби явно не входило в его расчёты. — Так вот ты где. Он резко открыл глаза. В дверном проёме стоял Макс, его силуэт чётко вырисовывался на фоне багровеющего неба. Как долго он наблюдал? И, главное, зачем? Леклер инстинктивно прикрылся рукой, хотя стыдиться наготы в этом мире было глупо. Кому какое дело до голого тела, когда каждый день видишь вывернутые наизнанку внутренности? — Нам нужно кое-что прояснить, — Ферстаппен сделал шаг вперёд, его взгляд скользнул по чужому телу. Шарль выключил воду и потянулся за полотенцем. Ткань была жёсткой и отдавала плесенью, но это было лучше, чем ничего. — Что именно? — спросил он, оборачивая полотенце вокруг бёдер. Макс не торопился с ответом. Он оглядел жилистое тело Шарля с бесцеремонностью человека, привыкшего брать то, что хочет. — Ты спас Оливера, — наконец произнёс он. — Убил мертвеца голыми руками. Впечатляет для того, кто за детишками дерьмо подтирал. — Я преподавал физкультуру, — сдержанно ответил Шарль, но в глубине души что-то едва заметно шевельнулось — неприятное и липкое. — Не пизди, — Ферстаппен коротко усмехнулся, и эта улыбка была куда опаснее оскала любого мертвеца. — Учителя физкультуры учат играть в мяч, а не размазывают черепа ходячих камнем. Леклер молча потянулся за одеждой. Футболка, выданная Джорджем, была велика, но чистая. Джинсы, потертые на коленях, держались на честном слове и на верёвке вместо ремня. — Ты не ответил, — напомнил Макс. — А ты не спросил, — парировал Шарль. Что-то промелькнуло в глазах Ферстаппена — раздражение, недоверие, любопытство? — Кто ты такой, Шарль? Шарль натянул футболку, чувствуя, как ткань липнет к влажной коже. — Никто, — ответил он. Макс сделал ещё один шаг, сокращая дистанцию до считанных сантиметров. Леклер почувствовал его запах — пот, сигареты, едва уловимый оттенок чего-то металлического. Оружие? Кровь? — Что ты скрываешь? — брови Макса сдвинулись, прорезав переносицу глубокой складкой, а челюсть застыла в напряжении. Шарль почувствовал, как его спина упёрлась в холодную кафельную стену. Бежать было некуда. — А ты? — тихо спросил он, встречая взгляд Ферстаппена и слегка приподняв бровь. Встречный вопрос, казалось, застал Макса врасплох. Его уверенность на мгновение дрогнула, в глазах мелькнуло что-то уязвимое, почти человеческое, прежде чем привычная маска вернулась на место. — Не ты здесь устанавливаешь правила, — прошипел он, и его взгляд скользнул вниз, к запястью Шарля, где белел уродливый рваный шрам — немое напоминание о необратимых решениях. — Интересная отметина. Что это? Макс потянулся к его руке, и Шарль дёрнулся прочь, словно от огня. — Не твоё дело. — Это мой лагерь, — голос Ферстаппена стал тише и опаснее. — Всё здесь — моё дело. И мне кажется, ты лжёшь. Шарль вжался спиной в холодные плитки. — Я сказал правду. — Ты сказал лишь то, что хотел сказать, — Макс неумолимо наступал, входя в его личное пространство. Запах табака и пота смешался с ароматом лавандового мыла. Слишком близко. Пульс участился — не от страха, а от чего-то более древнего. Инстинкт кричал: беги или дерись. — Хочешь знать правду? — спросил Шарль, не отводя взгляда. — Я просто человек, который пытается выжить в мире, что давно умер. Ферстаппен усмехнулся, прищурившись. — Тогда соблюдай правила. Ты либо с нами, либо против нас. Если с нами — то полностью. Никаких секретов. — А если нет? — Леклер знал ответ, но всё равно спросил. — Тогда уходи, — Макс пожал плечами. — Сейчас. Без припасов, без оружия. Просто уходи. Его ладонь внезапно сжала запястье Шарля — прикосновение обжигало. Хватка была стальной. Большой палец скользнул по шраму, словно пытаясь прочесть историю, запечатлённую на коже. — Так что это было? — голос Макса снизился до опасного шёпота, полного намёков и угроз. — Приступ слабости? Или неудачная попытка сбежать? — Отпусти, — тихо, но чётко потребовал Шарль. — Или что? — Макс ухмыльнулся, и его улыбка напоминала лезвие бритвы. — Что ты сделаешь, Шарль? Убьёшь меня? Они стояли так близко, что Леклер различал мельчайшие детали его лица — неровный загар, лёгкую сеть морщин у глаз, твёрдую линию губ. Шарль мог бы сломать ему руку. Мог бы ударить головой в переносицу. Мог бы вырваться и уйти — уйти навсегда из этого лагеря, из этой жизни, из этого мира. Но не мог. Не имел права. — Пожалуйста, — сказал он, опустив взгляд. Это не была капитуляция. Это была тактика. — Просто оставь меня в покое. Макс выдержал паузу, наслаждаясь моментом безраздельной власти, и лишь затем разжал пальцы. На запястье Шарля остались красные полосы. — Вот так-то лучше, — произнёс он и быстрым, унизительным движением шлёпнул Леклера по щеке — не больно, но оскорбительно. — Поужинай сегодня. А то выглядишь как дохлятина. Когда дверь за ним захлопнулась, Шарль прижал ладонь к щеке. Кожа горела, словно от ожога.

***

Шарль ворочался на узкой, неудобной койке, в то время как с соседней доносилось ровное, безмятежное посапывание Цуноды. Японец бормотал что-то на родном языке — отрывисто и быстро, словно вёл во сне напряжённый спор с невидимым оппонентом. Леклер попытался сосредоточиться на собственном дыхании, надеясь, что монотонный ритм усыпит назойливые мысли, но вскоре раздражённо выдохнул и уставился в потолок. Бессонница не была для него чем-то новым. После того как мир рухнул, немногие могли похвастаться спокойным сном. А уж о снах, не пропитанных багровыми вспышками ужаса и цепкими руками мертвецов, и вовсе приходилось только мечтать. Решив, что с него достаточно, Шарль бесшумно поднялся, натянул поношенную куртку и старые ботинки. Ему удалось выскользнуть из комнаты, не потревожив спящего соседа, — движение, отточенное до автоматизма. В коридоре царила гнетущая, звенящая тишина, нарушаемая лишь скрипом половиц под ногами. Застоявшийся воздух, густой от запахов плесени и сырости, ударил в нос, заставив поморщиться. Весь лагерь спал, убаюканный иллюзией безопасности, которую давали высокие стены и вооружённые часовые на вышках. Выйдя на улицу, Леклер почувствовал, как прохладный ночной воздух коснулся кожи. Он вдохнул полной грудью, наслаждаясь моментом свободы от удушающей атмосферы внутри. Лагерь выглядел иначе под покровом ночи — более настоящим, лишённым той фальшивой нормальности, которую люди пытались поддерживать днём. Тусклый свет луны, проглядывавший сквозь разорванные облака, превращал постапокалиптический мирок в лабиринт из теней. Шарль двинулся вперёд без конкретной цели — просто чтобы размять затекшие ноги и дать передышку уму, уставшему от бесконечного круговорота мыслей. Его внимание привлекла тонкая струйка дыма, вившаяся из-за угла парника. Насторожившись, он бесшумно приблизился и различил в полумраке ссутулившуюся фигуру на перевёрнутом ведре. — Дай угадаю — не спится? — тихо произнёс Шарль. Кими вздрогнул так, что едва не уронил сигарету. В его широко раскрытых глазах мелькнул испуг, быстро сменившийся узнаванием. — Чёрт, Шарли! Так до инфаркта недолго, — выдохнул он, прижимая руку к груди. Шарль лишь пожал плечами, его взгляд скользнул по тлеющему кончику сигареты. — Тебя быстрее погубит это, — кивнул он на самокрутку. Кими нервно затянулся и выпустил в сторону клуб дыма. — Да плевать, мы все и так уже мертвы, — в его голосе прозвучало раздражение. — Настучишь теперь Максу? — С какой стати? Это твоё личное дело. Напряжение в плечах Кими слегка ослабло. Он снова затянулся, и в этом жесте было что-то от взрослого мужчины, запертого в теле подростка. От того, кто повзрослел слишком рано, но всё ещё цеплялся за обрывки юношеского бунтарства. — Знаешь, а ты не такой козёл, каким пытаешься казаться, — Кими усмехнулся. — Остальные думают, что ты социопат. — А ты? — неожиданно для себя спросил Шарль. — А я думаю, тебе просто плевать, — парень махнул рукой, очерчивая в воздухе контуры спящего лагеря. — На всю эту поебень про «большую счастливую семью». И я тебя за это уважаю. Шарль промолчал. Он не ожидал такой проницательности от юноши, который большую часть времени вёл себя как избалованный ребёнок. Кими докурил сигарету и тщательно раздавил окурок, спрятав его в карман. — Не хочешь сорить уликами? — едва заметно улыбнулся Шарль. — Не хочу, чтобы Фернандо нашёл. Он хоть и золотой человек, но лекцию прочтёт на два часа, — поморщился Кими. Шарль промолчал. Его мысли уже уплыли вглубь ночи, за стены этого временного пристанища. Но тихий, серьёзный голос Кими вернул его к реальности. — У нас фильтр для воды накрылся. Тот, что мы используем для очистки речной воды. — И что? — безразлично спросил Шарль. — Послезавтра Юки, Ландо и Оливер идут в город. За запчастями. Шарль внимательно разглядывал профиль юноши. Он припомнил, как Кими и Оливер вместе втащили его в лагерь. Неразлучная парочка — один с шилом в заднице, другой тихий и исполнительный. — И это тебя беспокоит? — уточнил Леклер, хотя ответ был ему ясен. — Оливер беспокоит, — раздражённо бросил Кими. — Я хотел пойти вместо него, но Макс запретил. Опять. — И ты злишься, потому что...? — Потому что Оливер не боец! — воскликнул Кими, но тут же понизил голос до сердитого шёпота. — В смысле, он мой лучший друг, я его люблю, но... он слабак. Он не справится. Шарль склонил голову набок, изучая эмоции на лице парня. В них было что-то почти трогательное — эта яростная, отчаянная потребность защищать. — А ты, значит, считаешь себя более подходящим кандидатом? — Я хотя бы знаю, что делать! — упрямо бросил Кими. — А Оливер... Олли при виде ходячих впадает в ступор. Ты же видел, как это было. В словах Кими была горькая правда: днём Оливер действительно испугался при виде мертвеца. — Норрис тоже так думает, — продолжил парень, словно ища поддержки. — Но Макс... Макс говорит, что я безответственный и неуправляемый. Держит меня здесь, на коротком поводке, словно щенка. — Может, он прав? — поинтересовался Шарль без особой заинтересованности, просто чтобы поддержать разговор. Кими швырнул на него сердитый, обжигающий взгляд. — Скажи ещё, что ты на его стороне. — Я ни на чьей стороне, — абсолютно спокойно ответил Шарль. — Просто задаю вопрос. — Нет, он не прав! — Кими резко встал. — Он просто... не воспринимает меня всерьёз. Да, я иногда поступаю необдуманно, но... я же не дурак. Шарль молча наблюдал за его метаниями. Эта юношеская обида, это жгучее желание доказать свою значимость — всё это казалось ему таким далёким, словно чувства из другой, давно умершей жизни. Из мира до падения. — Что бы ты сделал на моём месте? — неожиданно спросил Кими. Шарль едва не рассмеялся: давно уже никто не просил у него советов. Он разучился их давать. — Если тебе действительно интересно моё мнение... — он сделал паузу, подбирая слова. — Научись отстаивать свою позицию. Но не как капризный ребёнок, а как человек, уверенный в своей правоте. — То есть? — нахмурился Кими. — Ферстаппен — военный. Он понимает язык логики и аргументов, а не эмоций, — терпеливо объяснил Шарль. — Если хочешь, чтобы тебя услышали, говори на его языке. Кими взглянул на него с удивлением, а затем лицо его озарилось пониманием. — Спасибо, что выслушал, — сказал Кими с неожиданной искренностью. — Обычно взрослые здесь не воспринимают меня всерьёз. Шарль почувствовал лёгкое беспокойство. Он не был уверен, что его правильно поняли. Не хотел становиться вдохновителем ребяческого бунта. — Только не наделай глупостей, — предупредил он. — Я имею в виду обдуманный разговор, а не… — Да-да, я понял, не переживай, — Кими улыбнулся, и эта улыбка, широкая и немного хитрая, посеяла в Шарле ещё больше сомнений. — Доброй ночи, Шарли. Шарль смотрел вслед удалявшейся фигуре юноши, мрачно размышляя, не усугубил ли он ситуацию своим неосторожным советом. Впрочем, какое ему дело? Он не нянька этому мальчишке и не член той псевдосемьи, что пыталась здесь выстроиться. Это были не его проблемы. К чему переживать о чужих судьбах, когда собственная висит на волоске? Отогнав непрошеные мысли, Шарль продолжил ночной обход. Его интересовали стены — высокие заграждения из металлических листов и колючей проволоки, отделявшие лагерь от остального мира. Стены, которые, по мнению Макса, защищали от опасности, а для Шарля были просто тюрьмой. Обогнув вспомогательные постройки, он заметил свет в окне штаба. Золотистый прямоугольник вырезал кусок ночной темноты. Кто-то не спал, несмотря на поздний час. Шарль остановился, а затем, движимый странным любопытством, бесшумно приблизился к окну. Из-за наполовину задёрнутой шторы виднелся стол, заваленный картами, и двое мужчин. Макс и Джордж стояли слишком близко друг к другу для простого рабочего разговора. Шарль хотел отвернуться и уйти, но какая-то часть его сознания заставила задержаться, наблюдая за разворачивающейся сценой. Ферстаппен прижал Рассела к столу, одним движением сметая бумаги. Их губы слились в яростном поцелуе, полном напряжения и жадности. Это была не страсть, а скорее битва — схватка двух людей, пытавшихся в этом прикосновении забыться, сжечь груз ответственности и страх, витавший в воздухе. Шарль, не двигаясь, наблюдал, как они срывают друг с друга одежду. Движения их были резкими, торопливыми. Джордж поддавался напору Макса, но в его глазах, даже с этого расстояния, Шарль различал не одно лишь физическое желание. Там была преданность, почти рабская, и та бездна одиночества, что скрывалась за его вечной улыбкой. Когда Макс развернул Джорджа лицом к столу, прижав его грудью к деревянной поверхности, Шарль почувствовал, что наблюдает нечто слишком личное. Не стыд — этого чувства давно не было в его арсенале, — но странное осознание: он видит трещину в броне Ферстаппена, человека, казалось, целиком состоящего из стали и льда. Их сцепленные в экстазе тела, тяжёлое дыхание… Шарль смотрел без возбуждения, без зависти. Просто собирал информацию, как делал всегда. Люди раскрываются в моменты слабости — урок, который он давно усвоил. Он отступил от окна, когда Ферстаппен начал двигаться с нарастающей скоростью, а Джордж судорожно вцепился в края стола. Шарль видел достаточно. Теперь он знал не только расположение постов и прочность стен, но и нечто более ценное — слабости людей, управляющих этим маленьким островком цивилизации. Ночь была холодной, но Шарль не чувствовал этого. Внутри него давно угасло то, что заставляло других искать тепла в объятиях друг друга. Он наблюдал за этими людьми, пытающимися сохранить подобие нормальной жизни, с отстранённым интересом натуралиста, изучающего вымирающий вид. Он задержался на границе освещённой территории, глядя на тёмный лес за стеной. Что-то подсказывало ему: скоро всё изменится. И когда это произойдёт, он должен быть готов. Не к тому, чтобы защищать этих людей, а к тому, чтобы выжить самому, когда их маленький мирок рухнет. Потому что рано или поздно всё рушится — это единственное, в чём Шарль был абсолютно уверен.