Кролик.

***

Столовая лагеря выживших гудела, словно растревоженный улей. Запах тушёных бобов и консервированной кукурузы смешивался с ароматом свежеиспечённого хлеба — редкой роскоши, которую Фернандо приготовил из остатков муки. Люди сидели за длинными столами, сколоченными из досок и обрезков мебели, собранных во время вылазок. В полутемном помещении тускло горели лампы, работавшие от солнечных батарей, — их прошлой весной сумел установить Джордж. Голоса отражались от бетонных стен, создавая постоянный гул, в котором лишь изредка звенела металлическая посуда. Леклер вошёл последним. Его волосы были влажными после душа, а чистая серая футболка свободно висела на плечах. Он двигался медленно, почти бесшумно, огибая столы и не встречаясь взглядом ни с кем. Получив порцию от Юки, отвечавшего сегодня за раздачу, Шарль уже направлялся в дальний угол, когда его окликнул Оливер. — Шарль! — Берман помахал ему, приглашая к своему столу. — Иди к нам! Он на мгновение заколебался. Социальные контакты давались ему с трудом, особенно после всего пережитого. В конце концов, с неохотой, он направился туда, где сидели Оливер, Кими и Оскар со своим щенком. — Мы как раз говорили о том, как ты ходячему башку разнёс, — ухмыльнулся Антонелли, когда Леклер опустился на скамью. — Голыми руками. Леклер пожал плечами и принялся за еду. Каша была безвкусной, но он не придавал этому значения. Это была просто пища, позволяющая функционировать. — Ничего особенного, — наконец произнёс он. — «Ничего особенного», — передразнил его Кими с нескрываемым восхищением. — Да ты скромник. — Кими, — одёрнул его Берман, покраснев. — Оставь человека в покое. — Что? Мы с Шарли теперь кореша, — фыркнул юноша, но вдруг его взгляд метнулся за спину Шарля, и улыбка сошла с лица. Леклер почувствовал присутствие раньше, чем услышал голос. Тяжёлая тень упала на стол, и в столовой стало заметно тише. — Нам нужно поговорить, — Ферстаппен стоял у их стола, глядя прямо на новичка. Шарль медленно прожевал, проглотил и лишь тогда поднял взгляд. Их глаза встретились, и на мгновение всё вокруг будто исчезло. Противостояние ощущалось почти физически — воздух между ними, казалось, сгустился и наэлектризовался. — Я ем, если ты не заметил, — он сохранял невозмутимость, хотя все за столом замерли. Макс сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки. — Заметил. Поешь потом. — Нет, — отрезал Шарль и снова потянулся к тарелке. Брови Макса поползли вверх, прорезав лоб глубокой складкой. Его пальцы сжались в кулаки так, что костяшки побелели. Внутри поднималась горячая волна гнева — новичок испытывал его терпение, проверял границы власти. И делал это прилюдно. — Это не просьба, — отчеканил он, и в голосе зазвенела сталь. — А мне плевать. По столовой пронёсся удивлённый шёпот. Кими присвистнул, но тут же смолк под испепеляющим взглядом Макса. Оливер нервно заёрзал на месте. Вокруг уже сомкнулся круг зрителей — все с тревожным интересом наблюдали за разворачивающимся противостоянием. Ферстаппен выпрямился во весь рост, его лицо залила краска гнева, а на виске застучала жила. Макс чувствовал на себе десятки взглядов, ощущал их ожидание. Он не мог уступить, не мог показать слабость. Слабые лидеры не выживают, а без него эти люди пропадут. — Ты, кажется, забыл, где находишься, — тихо произнёс он. Леклер вздохнул и отложил ложку. Спокойно поесть явно не удастся. Он заметил, как все вокруг затаили дыхание в ожидании продолжения спектакля. Шарль внутренне усмехнулся: люди везде одинаковы, даже на краю гибели их манит зрелище чужого конфликта. Джордж, стоявший в нескольких метрах, напрягся, готовый вмешаться, но пока не двигался с места. Он лучше всех знал, насколько опасен Макс, загнанный в угол. Ферстаппен медленно обошёл стол, встав прямо за спиной Шарля. Его присутствие нависло грозовой тучей — тяжёлым, наэлектризованным, угрожающим. Он хотел, чтобы Шарль почувствовал его физическое превосходство, чтобы понял — игры кончились. — Ты встанешь сейчас же и пойдёшь со мной, — произнёс он так тихо, что слова едва долетели до Шарля. Леклер не повернулся, продолжая сидеть спиной к Ферстаппену. Это был сознательный жест неуважения, демонстрация того, что он не считает Макса достойным даже взгляда. Он отодвинул тарелку и опёрся локтями о стол. — Я не твоя собственность, Макс, — спокойно сказал он, но в голосе появились новые нотки — жёсткость, которой раньше не было. — И не собираюсь ею становиться только потому, что ты привык, чтобы здесь все смотрят тебе в рот. Макс резко схватил Шарля за плечо и развернул к себе. Пальцы впились в мышцы с такой силой, что наверняка оставят синяки. Лицо Ферстаппена исказилось гримасой гнева, ноздри раздувались, словно у разъярённого быка. Он чувствовал, как теряет контроль, и это бесило его ещё сильнее. — Ты здесь новенький, — тихо, но отчётливо произнёс Ферстаппен, склонившись так близко, что Шарль ощутил его горячее дыхание. — И, похоже, не понимаешь одну простую вещь: мне тебя вышвырнуть за ворота — как нехер делать.. — А не ты ли твердил, что мы должны заботиться друг о друге? — Шарль наклонился вперёд, его зелёные глаза сверкали, как осколки бутылочного стекла. — Это и есть твоя забота, Макс? Угрозы? Запугивания? Что-то в глазах Макса изменилось. На мгновение в них мелькнуло нечто уязвимое, будто Шарль задел открытую рану, но тут же его взгляд налился неконтролируемой яростью. Эти слова стали ударом ниже пояса. Они напомнили Максу об обещании, данном самому себе у могилы жены и ребёнка, — сохранить хоть крупицу человечности в этом аду. Обещании, которое с каждым днём становилось всё труднее сдержать. — Ты ни черта не знаешь, — прошипел он. — Я вижу тебя насквозь, Ферстаппен, — парировал Шарль, и во взгляде его читался немой вызов. — Ты просто жалкий трус… Это стало последней каплей. Мышцы на руке Макса напряглись, словно стальные тросы, и его кулак с силой обрушился на лицо Шарля. Удар пришёлся прямо в губы, разбивая их и посылая волну острой боли к виску. Металлический привкус крови мгновенно заполнил рот. Шарль почувствовал, как голова дёрнулась назад от силы удара — Ферстаппен не сдерживался. На мгновение в столовой воцарилась мёртвая тишина, будто все разом забыли, как дышать. Леклер медленно поднял руку, провёл пальцами по разбитой губе и разглядывал кровь с отстранённым любопытством. Внутри не было ни страха, ни паники — лишь холодная расчётливость. — Это всё, на что ты способен? — тихо произнёс он, поднимаясь на ноги. В его глазах не было и тени страха, лишь холодная решимость. Макс снова замахнулся, но на этот раз Шарль был готов. Он уклонился с неожиданной для многих скоростью и нанёс короткий, но сокрушительный удар под рёбра, заставив Ферстаппена согнуться и отступить. Удар был точен и выверен — Леклер знал, куда бить. Шарль сплюнул на пол кровь и усмехнулся. Полуулыбка, окрашенная алым, смотрелась почти демонически. Макс выпрямился, его глаза почернели от ярости. Внутри него поднималась буря — сдерживаться больше не было сил. Он ринулся вперёд, обрушивая град ударов, которые Шарль парировал с поразительной ловкостью. Некоторые всё же достигали цели, но Леклер, казалось, не чувствовал боли. Мощный апперкот пробил защиту и врезался в челюсть. Шарль почувствовал, как зубы сщёлкнулись, а в глазах потемнело. — Хватит! — Алонсо попытался встать между ними, но Ферстаппен грубо оттолкнул его. — Не лезь, — приказал он, не отрывая взгляда от Шарля. — Этот уебок сам напросился. Леклер принял боевую стойку, перенеся вес на переднюю ногу. Этот жест не ускользнул от Макса. В движениях новичка читалась уверенность человека, не понаслышке знакомого с драками. — Давай, Макс, — тихо произнёс Шарль. — Покажи всем свое настоящее лицо. Ферстаппен ринулся вперёд с яростью, что копилась, казалось, целую вечность. Его кулак прошёл в сантиметре от чужого лица, но Леклер увернулся и нанёс молниеносный удар в солнечное сплетение. Воздух с глухим стоном вырвался из лёгких Макса, но он не остановился, атакуя с удвоенной силой. Они схлестнулись, опрокидывая стулья и разбрасывая посуду. Кто-то вскрикнул, кто-то поспешно отступил, освобождая пространство. Люди прижались к стенам, с ужасом и нездоровым азартом наблюдая за схваткой. Многие не видели ничего подобного с тех пор, как Макс возглавил лагерь. Оливер схватил Кими за руку, когда тот попытался вмешаться. — Не ввязывайся, — прошептал он, оттягивая друга в сторону. Шарль уступал Максу в силе, но компенсировал это ловкостью и реакцией. Годы, проведенные среди Ада, в который превратился мир после Падения, научили его одному — выживать любой ценой. Он умело уклонялся от большинства ударов, но те, что долетали, были болезненны. Один особенно жёсткий удар пришёлся в живот, заставив согнуться и судорожно глотнуть воздух. — Что? Уже не такой дерзкий? — процедил Макс, готовясь добить противника. Ферстаппен воспользовался моментом, вцепился ему в плечи и с силой толкнул, отправив в полёт через ближайший стол. Леклер с грохотом рухнул на спину, сметая остатки посуды, но тут же перекатился, уворачиваясь от ноги Макса, которая с силой обрушилась на то место, где мгновение назад была его голова. Шарль поднялся, его движения замедлились от боли, пронизывавшей всё тело. Рёбра горели, каждый вдох отзывался острым уколом где-то под сердцем. Возможно, что-то сломано, но сейчас было не до этого. Новый удар Макса пришёлся ему в скулу, послав свежую волну боли по всему лицу. Леклер почувствовал, как ткани отекают, как под кожей лопаются капилляры, образуя гематомы. Но хуже пришёлся следующий удар — колено Ферстаппена, врезавшееся в бок, прямо в уже пульсирующую боль от предыдущих повреждений. Макс не собирался останавливаться. Каждый его удар был наполнен всей болью и гневом, что копились годами. Гневом на рухнувший мир. На смерть близких. На невозможность вернуть прошлое. И почему-то именно Шарль, этот чужак, стал катализатором, выпустившим наружу весь этот ураган. Финальным аккордом стала подсечка, и Леклер оказался прижат к полу, сильная ладонь вцепилась в его горло. Ферстаппен сидел на нём, занеся кулак для очередного удара. Его дыхание было тяжёлым, грудь вздымалась, на лбу проступили капли пота. Макс чувствовал, как бешено бьется яремная вена под его пальцами. Шарль смотрел на него снизу вверх. Из разбитого рта текла кровь, лицо начинало опухать, но глаза оставались ясными и, что страннее всего, почти весёлыми. Словно происходящее доставляло ему извращённое удовольствие. — Ну же, — прошептал он так, чтобы слышал только Макс. В этом шёпоте было нечто интимное, что заставило Ферстаппена замереть. — Ты же этого хочешь, не так ли? Выпустить всю ту боль, что копишь внутри? Ту, что разъедает тебя изнутри каждый раз, когда закрываешь глаза и видишь тех, кого не спас? Его рука замерла в воздухе, грудь тяжело вздымалась. Слова Шарля попали в самую точку, коснулись той уязвимости, что он скрывал ото всех, даже от Джорджа. Никто не знал о ночных кошмарах, о криках, которые он глушил в подушку, о лицах, преследовавших его в темноте. — Заткнись... — начал он, но не смог договорить. Слова застряли в горле, будто невидимая рука сжала его глотку. Леклер видел его насквозь — его слабость, боль, стыд. И это было страшнее любого физического поражения. — Макс! — Голос Джорджа разрезал напряжённую тишину, и сильные руки оттащили Ферстаппена от Шарля. — Хватит! Рассел обхватил его сзади, крепко удерживая руки. Захват был осторожным, сдерживающим. Макс пытался вырваться, его глаза по-прежнему пылали яростью, направленной на Шарля, который медленно поднимался с пола, вытирая кровь с лица тыльной стороной ладони. На серой футболке Леклера расплывались багровые пятна — его собственная кровь казалась вызывающе яркой на фоне блёклой ткани. — Идём, тебе нужно остыть, — его голос звучал тихо, но настойчиво. Джордж потянул сопротивляющегося лидера к выходу. Макс сделал глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. Внутри всё ещё кипела магма, но часть сознания уже начинала осознавать произошедшее. Он потерял контроль. И сделал это на глазах у всех, кому должен был подавать пример. Это осознание было мерзким. Наконец, нехотя, он позволил Расселу увести себя из столовой. Но даже в дверях обернулся, бросив на Шарля взгляд, в котором смешались ярость, недоумение и нечто иное — почти страх, который он никогда не признал бы. Страх человека, чьи внутренние демоны только что были вытащены из шкафа. Леклер опустился на скамью, касаясь разбитой губы. Правый глаз начинал заплывать, а на скуле красовался внушительный кровоподтёк, уже наливавшийся синевой. Он осторожно ощупал рёбра, морщась от боли — там, где пришлись удары Макса, наверняка расцветали синяки. Каждый вдох отдавался болью, но Шарль не подавал вида. В столовой понемногу восстанавливалась обычная атмосфера, будто невидимые нити напряжения ослабли с уходом Ферстаппена. Люди возвращались к своим столам, возобновляя прерванные разговоры, но в их голосах слышалось возбуждение, а взгляды то и дело скользили в сторону новенького. Кими смотрел на него с нескрываемым восхищением, глаза сияли почти детским обожанием. — Чёрт возьми, чувак! — воскликнул он. — Ты только что дрался с Максом Ферстаппеном и остался в живых! — Да заткнись ты, наконец! — одёрнул его Оливер, но и в его взгляде читалось странное уважение. — Ты в порядке, Шарль? — Да ладно, это было…охуеть как круто! — Антонелли хлопнул Шарля по плечу, заставив того поморщиться. — Никто раньше не смел ему перечить. Ты первый! — И не без причины, — мрачно заметил Фернандо, осматривая повреждения на лице Шарля. — Ты крупно влип, парень. Макс не из тех, кто спускает подобное с рук. Леклер пожал плечами, и этот простой жест стоил ему усилий — каждое движение отзывалось болью в избитом теле. — Я встречал людей и пострашнее. — В этом я не сомневаюсь, — задумчиво ответил Алонсо, изучающе глядя на него. Во взгляде читалось нечто вроде подозрения, словно он пытался разгадать загадку, которой был Шарль. Шарль промолчал, лишь продолжил вытирать кровь. Его движения были скупыми и точными, как у человека, привыкшего ухаживать за ранами. Оскар принёс ему воды и чистую тряпку, его глаза были полны сочувствия. — Дай я посмотрю, — мягко сказал он, осторожно прикасаясь к лицу Шарля. Прикосновения были лёгкими и профессиональными: руки медика, знающего своё дело. Леклер неохотно позволил осмотреть повреждения, стараясь не вздрагивать, когда пальцы Пиастри касались особенно чувствительных мест. Толпа вокруг них понемногу рассеялась, возвращаясь к прерванной трапезе. — Ничего серьёзного, — наконец заключил тот. — Нужно приложить лёд, иначе завтра глаз не откроешь. — Спасибо за представление, — сухо бросил Ландо, проходя мимо их стола. — Давно у нас такого цирка не было. — Ой, иди на хуй, Норрис, — огрызнулся Кими, поднимаясь с места. Ландо лишь ухмыльнулся, показав ему средний палец, и удалился. — Держи, — Оливер протянул Шарлю прохладное влажное полотенце с завёрнутым внутрь куском льда из самодельного холодильника. — Должно помочь. Шарль прижал свёрток к пульсирующему глазу и откинулся на спинку скамьи. Холод притупил боль, даря временное облегчение. — Так, — начал Антонелли, наклонившись к нему, глаза горят любопытством, — где ты так научился драться? Леклер посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах на мгновение мелькнуло нечто тёмное, почти опасное, но тут же погасло, словно и не было. — Апокалипсис научил, — наконец ответил он, и в голосе слышалась правда, смешанная с недосказанностью. — С ходячими боксировал? — скептически приподнял бровь Кими. — Нет, Кими, — тихо сказал Шарль. — Люди тоже бывают опасны.

***

Макс влетел в свою комнату, захлопнув дверь с такой силой, что задрожали стены. Он сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь взять себя в руки, но гнев и унижение всё ещё бушевали внутри. Кулак врезался в шкаф, раз, другой, пока боль не начала притуплять ярость. Дверь открылась без стука. Джордж вошёл, закрыл её за собой и прислонился спиной к косяку, скрестив руки на груди. Его высокая фигура отбрасывала длинную тень в тусклом свете керосиновой лампы. Он выжидал, пока первая волна гнева Макса не схлынет. Он слишком хорошо знал этого человека — сейчас не время для логических аргументов. Рассел молча наблюдал, как Ферстаппен мечется из угла в угол, точно раненый зверь. Его лицо искажала гримаса ярости, а на скуле расплывался синяк — подарок от Шарля. Джордж знал, что физическая боль беспокоила Макса куда меньше, чем удар по его гордости. — Ты закончил? — спокойно спросил он, когда Ферстаппен наконец остановился, тяжело дыша и сверля взглядом стену. — Что? — Макс резко обернулся к нему, словно только сейчас вспомнив о его присутствии. — Спрашиваю, закончил ли ты крушить нашу мебель, — Рассел оттолкнулся от стены и подошёл к опрокинутому стулу, возвращая его на место. — Потому что, знаешь ли, её у нас не так много осталось. — Не начинай, Джордж, — тот предупреждающе поднял руку. — Не сейчас. — А когда? — Джордж поднял с пола помятую карту и положил на стол. — Обязательно было устраивать гражданскую войну в столовой? — Он сам нарвался! — Ферстаппен ударил кулаком по стене. — Ты видел, как он себя ведёт? Да ему плевать на всех нас. Джордж вздохнул и подошёл ближе, наклонив голову, чтобы поймать взгляд Макса. — О, и поэтому ты решил преподать ему публичный урок? — он покачал головой. — Отличный план. — Заткнись. Наступила тяжёлая пауза. В соседнем помещении кто-то разговаривал — приглушённые голоса доносились сквозь тонкие перегородки. Мир продолжал существовать, несмотря на бурю, бушевавшую внутри Макса Ферстаппена. Джордж осторожно положил руку на его плечо и почувствовал, как напряжены его мышцы. — Послушай, Макс, я знаю, он тебе на нервы действует. Но ты не можешь позволить себе такие вспышки, — тихо сказал он. — Не на глазах у всех. Макс отвернулся, подошёл к окну и раздвинул самодельные шторы из обрезков брезента. Снаружи лагерь готовился ко сну — последние прохожие спешили к своим жилищам, дежурные занимали посты на стенах. Система, выстроенная им день за днём, месяц за месяцем. Система, что до сих пор работала безотказно — до появления Шарля Леклера. — Он что-то скрывает, — тихо произнёс Макс, не оборачиваясь. — Я видел достаточно людей, Джордж, чтобы понимать, когда кто-то не тот, за кого себя выдаёт. — Возможно, — согласился Джордж, подходя ближе. — Но кем бы он ни был раньше, сейчас он здесь. И он спас Оливера. Не стоит этого забывать. Ферстаппен повернулся к нему, и во взгляде его читалась уязвимость, которую он позволял видеть лишь одному человеку — Джорджу. — Я не могу рисковать, — он провёл ладонями по лицу и внезапно показался гораздо старше своих тридцати лет. — Каждый раз, когда я ошибаюсь, кто-то расплачивается. Я не могу... не хочу, чтобы погиб ещё кто-то. Рассел мягко взял его за руку, проведя большим пальцем по сбитым костяшкам. — Я знаю, — произнёс он, встречая его взгляд. — Ты несёшь на плечах огромную тяжесть. Но в этот раз, мне кажется, ты ошибаешься насчёт Шарля. Да, он странный, и да, он явно скрывает прошлое. Но он мог уйти в любой момент — мы не держим его силой. А он остаётся, работает, помогает — это о чём-то говорит, Макс. — Может, у него свои мотивы, — упрямо возразил Ферстаппен. — Может, он выжидает момент, чтобы... не знаю, обчистить наши запасы и сбежать. Или сделать что-то похуже. Джордж покачал головой. — Ты видел его глаза? — он отпустил руку Макса и заглянул ему в лицо. — В них нет ни жадности, ни злого умысла. В них пустота, Макс. Такая же, какую я вижу в твоих глазах, когда ты думаешь, что никто не смотрит. Ферстаппен отвернулся, не желая признавать правоту. Мысль, что у него может быть что-то общее с Леклером, казалась нелепой. И всё же... те слова в столовой, сказанные Шарлем так тихо, что слышал только Макс: «Ту боль, что разъедает тебя изнутри каждый раз, когда ты закрываешь глаза и видишь тех, кого не смог спасти». Как он мог знать? — Хорошо, — наконец произнёс Макс, — я дам ему ещё один шанс. Но при первом же подозрительном движении… — Это правильное решение, — одобрил Джордж, не скрывая облегчения. — А теперь, давай обработаем твои боевые раны. — Ну, что ты как мамочка, — проворчал Ферстаппен, но уголки его губ дрогнули в намёке на улыбку. — О, скорее уж папочка, — тот притянул его к себе, обняв за талию. — Ты невыносим, — фыркнул Макс, но не отстранился. Прикосновения Джорджа действовали на него как успокоительное — тепло его тела, знакомый запах, близость человека, которому он доверял безоговорочно. — И всё же ты меня терпишь. — Может, я просто терплю тебя за красивые глаза, — пробормотал он, позволяя себе на мгновение забыть об обязанностях, о лагере, о Леклере и обо всех проблемах, что ждали его завтра. Рассел рассмеялся — лёгкий, искренний смех, такой редкий в их новой реальности. — В таком случае, — прошептал он, наклоняясь к уху Макса, — я польщён твоим вниманием, Макс Ферстаппен. Ферстаппен почувствовал, как что-то внутри него смягчается. Джордж всегда умел это делать — находить трещины в его броне и проникать сквозь них прямо к сердцу, что он так усердно прятал от всего мира. — Джордж, кажется… я люблю тебя, — внезапно сказал Макс, удивив даже самого себя этим признанием. Слова вырвались сами собой, без обдумывания и подготовки. Рассел замер, его глаза округлились от изумления. За всё время их отношений Макс никогда не произносил этих слов. — Макс... — начал Джордж, но Ферстаппен покачал головой. — Не надо ничего говорить, — он отвёл взгляд, внезапно смущённый собственной откровенностью. — Просто хотел, чтобы ты знал. В этом грёбаном мире... мы никогда не знаем, что будет завтра. — Я знаю, — мягко сказал Джордж, снова привлекая его внимание к себе. — И я тоже тебя люблю. Слышишь?