Кролик.

***

В безжалостных объятиях июльского зноя, когда солнце только начинало свой путь по небосклону, но уже обещало испепеляющий день, Кими Антонелли стоял посреди огорода, ощущая, как крупные капли пота скатываются по спине. Садовые перчатки, казавшиеся ему орудиями пытки, впивались в кожу, оставляя красные следы на ладонях. Каждое движение отзывалось болью в натруженных коленях — результат трёх часов работы на земле. Это было его персональное наказание, назначенное Джорджем Расселом, — работа на грядках до полудня без права на передышку. Огород представлял собой небольшой оазис жизни посреди разрушенного мира. Высокие помидорные кусты, грядки с морковью, луком и картофелем — всё это было результатом титанических усилий Джорджа, который с упрямством, достойным лучшего применения, верил, что даже после конца света людям нужны свежие овощи. — Подай мне тяпку, Кими, — попросил Джордж, примостившись у грядки с помидорами. Кими бросил на него кислый взгляд и нехотя потянулся за инструментом. Палящее солнце уже припекало затылок, хотя было всего восемь утра. Ещё один бессмысленный день в этой тюрьме. — На кой чёрт нам вообще эти помидоры? — буркнул он, протягивая тяпку. — Идиотизм какой-то. Рассел не ответил сразу. Он методично рыхлил землю, следя, чтобы не повредить корни. Его движения были плавными и выверенными — Джордж всегда подходил к любой работе со спокойной сосредоточенностью, которая невероятно раздражала Кими. — Твоё нытьё не заставит помидоры расти быстрее, Кими, — наконец произнёс тот, выпрямляясь и вытирая лоб тыльной стороной перчатки. Его голос звучал ровно, с той особой интонацией терпения, которую взрослые используют, разговаривая с капризным ребёнком. — Эти грядки кормят нас всю весну и лето. А осенью мы будем консервировать урожай. Антонелли фыркнул и смерил мужчину взглядом исподлобья, грубо выдёргивая сорняк из земли с такой силой, что корни увлекли за собой комок плодородной почвы. — Я не ною, а просто высказываю своё мнение, — процедил он сквозь зубы, ощущая, как внутри нарастает знакомое глухое раздражение. — Которое никто не спрашивал, — Джордж улыбнулся, смягчая резкость своих слов. В его глазах мелькнуло нечто вроде сочувствия. — Слушай, я понимаю, что тебе скучно. Но работа в огороде важна для всех нас. В очередной раз фыркнув, юноша швырнул сорняк в растущую рядом кучу. Сухие стебли рассыпались в воздухе, и несколько листьев упали обратно на вскопанную землю. — Да-да, конечно, Джордж, — протянул он с нескрываемым сарказмом. — Как и дохуллиард других задач, которые вы с Максом придумываете, чтобы держать меня подальше от настоящих дел. Рассел отложил садовые инструменты в сторону. Его глаза были спокойны, но в них читалась усталость — не столько от работы, сколько от бесконечных препирательств. — Послушай, я знаю, что ты хочешь большего. Но Макс... он просто беспокоится... — Макс считает меня слабаком! — перебил Кими, стягивая перчатки. — Ты всегда такой послушный, Рассел. Макс сказал — Джордж сделал. Надо же, какой послушный! Взгляд Джорджа изменился — почти неуловимое движение мышц лица, лёгкое напряжение в уголках губ. — Я делаю то, что должен для блага всех нас, — произнёс он устало, словно объяснял простейшую истину, которую Кими упорно отказывался понимать. — И да, я слушаю Макса, потому что его решения помогли нам выжить. Тебе бы тоже не мешало иногда прислушиваться к старшим, Кими. Антонелли резко выпрямился, отбросив перчатки с такой силой, что они шлёпнулись о стебли томатов, сбив несколько зелёных плодов. — Не читай мне нотации, — огрызнулся он, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Я прошёл через тот же ад, что и ты, Джордж! Мои родители умерли у меня на глазах! Я убивал ходячих! Не смей говорить со мной, как с ребёнком! Ты мне не отец! Рассел на мгновение прикрыл глаза, словно собираясь с мыслями. Когда он снова посмотрел на Кими, в его взгляде читалось нечто новое — сострадание, смешанное с жалостью. — Я знаю, через что ты прошёл, Кими, — сказал он тихо. — Все мы через это прошли. Но это не даёт тебе права вести себя так, будто ты главный герой. — Вы с Максом душите меня своей чёртовой гиперопекой, — продолжал Кими, не обращая внимания на слова мужчины. Его голос дрожал от еле сдерживаемой ярости. — Я просился на вылазку с Ландо и Юки, а вы кого взяли? Оливера? Он старше меня всего на год! — Оливер сдержанный и рассудительный, — перебил его Джордж, и в его голосе впервые прорезались нотки раздражения. — Макс выбирает людей по их качествам, а не по количеству прожитых лет. Это не игра, Кими. Снаружи опасно. — Да ладно?! — почти закричал юноша, и его голос эхом разнёсся по огороду. — Ты думаешь, я об этом не знаю? Я хочу быть полезным, не ковыряясь в земле, как ебанный фермер! — Ты импульсивен и действуешь необдуманно, — спокойно заметил Рассел, но теперь в его голосе слышалась сталь. — Поэтому тебя не пускают за ворота. Это не опека, а забота о твоей безопасности. Что-то в тоне Джорджа, в его словах о заботе Макса, в том, как уверенно он говорил о решениях лидера, окончательно вывело Кими из себя. Красная пелена ярости застлала ему глаза. — Забота, как же, — Антонелли едва не рассмеялся. Максу не было дела ни до кого, кроме самого себя. Он просто упивался властью, возможностью указывать другим. Он скрывал это за маской заботы о безопасности, но Кими знал настоящую цену этой «заботе». — А о тебе он так же заботится по ночам? — ехидно бросил он, не в силах сдержать язвительность. Лицо Джорджа исказилось, словно ему отвесили пощёчину. Маска спокойствия треснула, обнажив замешательство. Кими почувствовал злорадное удовольствие от того, что задел его. — Что ты имеешь в виду? — спросил Рассел, пытаясь выглядеть непонимающим, но напряжённый голос выдавал его с головой. Кими закатил глаза. — О, брось! Весь лагерь знает, что вы с Максом... ну, ты в курсе. — Он сделал неприличный жест пальцами. — Поэтому ты всегда на его стороне, даже когда он несёт полную чушь. Вечно поддакиваешь, как дрессированный пудель. По лицу Джорджа пробежала тень, и Кими понял, что попал в цель. Он смотрел, как тот напрягся, как медленно снял перчатки, пытаясь скрыть дрожь в пальцах. Антонелли знал, что переходит границы, но ничего не мог с собой поделать. Вся накопившаяся за недели фрустрация искала выхода, и Рассел оказался удобной мишенью. — То, что происходит между мной и Максом, — начал Джордж, и его голос стал заметно холоднее, — не имеет никакого отношения к решениям, которые принимаются для безопасности общины. — Он выпрямился, глядя юноше прямо в глаза. — И тебе стоит помнить, что благодаря этим решениям ты всё ещё жив. Эти слова, произнесённые нравоучительным тоном, стали последней каплей. Кими вскочил на ноги, сбрасывая перчатки на землю. Его трясло от ярости. Кто он такой, этот самодовольный придурок, чтобы указывать ему? Напоминать, как о великом одолжении, что он «всё ещё жив»? — О, спасибо, великий Макс Ферстаппен! — Кими патетически воздел руки к небу, не заботясь о том, что его могут услышать другие. — А ты, Джордж, просто… подстилка. Слова вылетели прежде, чем он успел их обдумать. Вульгарные, грубые слова, которые он не собирался произносить, но которые прорвались сквозь плотину его гнева. Антонелли тут же пожалел об этом, увидев, как изменилось лицо Рассела. Не гнев — гнев он мог бы принять, мог бы с ним бороться. Нет, на лице Джорджа отразилась настоящая боль, глубокая и неприкрытая, всего на мгновение, прежде чем он отвернулся. Это было словно удар под дых — осознание, что он действительно задел что-то важное. Мужчина выглядел по-настоящему уязвлённым, и внезапно вся злость Кими испарилась, оставив после себя лишь стыд. — Уходи, — тихо сказал Джордж, и его голос был едва слышен. — Просто... исчезни с моих глаз, Кими. Кими открыл рот, чтобы что-то сказать. Извиниться? Оправдаться? Продолжить атаку? Он сам не знал. Но слова застряли в горле, и он осекся. Неприятный холодок пробежал по спине, словно ледяная капля стекла между лопаток. Он зашёл слишком далеко, он это понимал. Но гордость не позволила ему извиниться. Вместо этого он просто развернулся и зашагал прочь от огорода, чувствуя, как стыд медленно вытесняет злость, как краснеют его щёки, как сжимается что-то внутри от осознания собственной неправоты. Он шёл быстрым шагом, ощущая странную смесь злости и стыда. Злость преобладала — на Макса, на Джорджа, на весь этот проклятый лагерь с его правилами и ограничениями. На мир, который рухнул и оставил их всех в ловушке среди мертвецов. Он шагал по лагерю, не разбирая дороги. Ненависть бурлила в нём, словно кипящая вода в котле. Ненависть к Максу, к лагерю, к этому гнилому миру, что рухнул и утянул за собой всё, что имело значение. Ненависть к собственному бессилию — к тому, что он, как ни старался, в глазах других оставался всего лишь трудным подростком, не способным обуздать свои эмоции. В этот момент Кими натолкнулся на Ландо Норриса, который с обычной беззаботностью сидел на ступеньках административного здания, чистя оружие. — Эй, Кими, ты выглядишь так, будто готов кого-нибудь прикончить, — весело окликнул его Ландо, сидевший на ступеньках административного здания и чистящий оружие. — Что случилось? Макс опять на огород отправил? — Отьебись, Норрис, — процедил Антонелли сквозь зубы, не сбавляя шага. — Не сегодня. Краем глаза он заметил, как Ландо пожал плечами и вернулся к своему занятию, но это уже не имело значения. Кими был переполнен яростью до краёв, и эта ярость требовала выхода, требовала действий. Любых действий, что могли бы нарушить удушающе-спокойный ритм лагеря.

***

Когда Антонелли добрался до комнаты, которую делил с Оливером, его настроение опустилось до отметки «отвратительное». Ему хотелось кричать, бить стёкла, крушить всё вокруг — лишь бы выпустить наружу это мучительное чувство вины и злости. Он с силой толкнул дверь и застыл на пороге, увидев Оливера, сидящего на своей койке с потрёпанной книгой в руках. — Что случилось? — спросил Берман, подняв голову, и на его лице отразилось беспокойство. Кими рухнул на свою кровать лицом в подушку, ощущая, как злость медленно превращается в тупую боль где-то в груди. Запах плесени от старой подушки смешивался с пылью, и это лишь усиливало его отвращение ко всему происходящему. — Отвали, — глухо прорычал он в подушку, прекрасно осознавая, что ведёт себя как подросток, но не в силах остановиться. — А, понятно, — спокойно отозвался Оливер, и Кими услышал шорох страниц. — Значит, обычный день. В его тоне не было и тени осуждения — лишь лёгкая ирония и та самая, привычная за годы дружбы, нотка заботы. Оливер знал Кими лучше, чем кто-либо. Знаком с его вспышками гнева, мрачными настроениями, внутренними демонами. И, что важнее, всегда знал, как с ними справляться. Антонелли перевернулся на спину и уставился в потолок. Рубашка прилипла к телу от пота, в горле пересохло. Злость медленно утихала, уступая место тяжёлой, всепоглощающей усталости. — Не начинай, ладно? — проворчал он, глядя на трещину, змеившуюся по потолку — он изучил каждый её изгиб за долгие часы бессонницы. — Я только что поругался с Джорджем, и мне хватит на сегодня поучений. Оливер отложил книгу и с интересом посмотрел на друга. В его глазах читалось лишь искреннее любопытство. — Ты поругался с Джорджем? — переспросил он, и брови его поползли вверх. — Серьёзно? Кими скривился, вспоминая выражение лица Джорджа в тот миг, когда он швырнул в него самые жестокие свои слова. Стыд снова кольнул его, но он поспешно затолкал это чувство поглубже. — Я сказал ему кое-что... — начал он неохотно, — кое-что не очень приятное. Про него и Макса. — О, — Берман понимающе кивнул, и Антонелли был благодарен, что тому не потребовались объяснения. — Значит, ты был полной задницей. — Эй! — Кими резко поднялся, возмущённо уставившись на друга. Как Оливер мог так легко переходить на сторону врага? — Чья ты сторона-то? — Твоя, балбес, — невозмутимо ответил тот, и в его глазах промелькнула тень улыбки. — Всегда твоя. Но это не мешает мне констатировать факты. Ты знаешь, что они с Максом... — он неловко запнулся, подбирая слова, словно говоря о чём-то запретном, — близки. И ты знаешь, что Джордж никогда не делал тебе ничего плохого. Так что да, ты был задницей. Антонелли сердито фыркнул, но в глубине души понимал: Оливер прав. Он был несправедлив к Джорджу, который всегда относился к нему с терпением и добротой. Который заступался за него перед Максом, хотя Кими никогда этого не замечал — или не хотел замечать. Он снова повалился на кровать и закрыл лицо руками. Сквозь щели между пальцами он разглядывал знакомый потолок, пытаясь собраться с мыслями. — Ладно, может, я немного перегнул палку, — нехотя признал он сквозь пальцы, и даже эти слова дались ему с трудом. — Но меня достало, что они обращаются со мной как с ребёнком. Мы почти год выживали сами, до того как встретили их группу. Берман поднялся со своей койки и подсел к своему другу. Матрас прогнулся под его весом, и Кими ощутил тепло там, где их бёдра соприкоснулись. — Да, было время, — тихо сказал Оливер, и в его голосе звучала искренняя нежность. — Но тебе не кажется, что лучше быть в безопасности здесь, чем бегать от мертвецов каждый день? Кими убрал руки от лица и посмотрел на него. Их взгляды встретились, и на мгновение Антонелли показалось, что он снова видит того испуганного старшеклассника, которого нашёл в первые дни после начала всего этого кошмара. Того, кого он поклялся защищать и того, кто стал его единственным настоящим другом. И вдруг его осенило: всё это время, злясь на Макса, на ограничения, на невозможность риска, он забывал о самом главном — о безопасности не только своей, но и Оливера. Может, Макс был прав? Может, он злился не на то, что не мог рисковать своей жизнью, а на то, что бессознательно рисковал жизнью Оливера? Это осознание ударило под дых, и Кими почувствовал себя ещё большим придурком, чем прежде. — Прости, — вырвалось у него прежде, чем он успел обдумать слово. Берман моргнул от удивления, его брови взметнулись вверх. — За что? — За то, что я такой мудак, — Кими отвел взгляд, внезапно почувствовав себя уязвимым. Говорить о чувствах всегда было для него сложнее, чем сражаться с ходячими. — Ты... ты единственный, кто мне по-настоящему дорог, Олли. Оливер улыбнулся, той самой улыбкой, что вызывала в Кими странное тепло, разливавшееся от груди к кончикам пальцев. — Ты не мудак, Кими, — тихо сказал он, глядя на него с такой нежностью, что у того перехватило дыхание. — Ты просто... ты. И я привык к твоему ужасному характеру, — он легонько толкнул Антонелли в плечо, улыбка стала шире. — Иногда ты даже кажешься мне милым. — Милым? — Кими скривился, будто услышал ругательство. — Бросай это дерьмо. Я не милый. Но внутри что-то трепетно отозвалось на это слово. Милый. Никто и никогда не называл его так. Для всех он был трудным, неуправляемым, дерзким. Лишь Оливер видел в нём что-то иное. Что-то, чего он сам в себе не замечал. Берман рассмеялся, и его смех странным образом смягчил напряжение, скопившееся в груди Кими. Этот звук был удивительно чистым, почти хрупким в их суровом мире. Антонелли поймал себя на мысли, что готов сказать любую глупость, лишь бы услышать этот смех снова. — Помнишь, как мы познакомились? — неожиданно спросил Оливер, глядя куда-то вдаль, словно пытаясь разглядеть прошлое сквозь завесу времени. Кими, конечно, помнил. Как мог он забыть? — Ты залез в мой дом, размахивая бейсбольной битой, — продолжил он с улыбкой, в которой не было ни капли осуждения — только тепло воспоминаний. Антонелли невольно улыбнулся в ответ. Мир только начал рушиться. Улицы заполнялись мертвецами. — А ты сидел, забившись в угол, и трясся так, что я подумал — ты уже заражён, — вспомнил Кими, и сердце его странно сжалось при виде того бледного перепуганного юноши из прошлого. — Да я тебя боялся, — признался Берман, и искренность в его голосе делала признание ещё более значимым. — Думал, ты меня убьёшь. — А я думал, ты меня покусаешь, — Кими тихо фыркнул, но это был не злой смешок. — А потом ты поделился со мной едой, хотя я угрожал проломить тебе череп. — Мне было страшно. А ты казался таким... уверенным. Как будто точно знал, что делаешь. — Я блефовал, — признался Антонелли, чувствуя странное облегчение от этой исповеди. — Я понятия не имел, что делаю. Он никогда и никому не говорил, как напуган был в те первые дни. — Иногда я скучаю по тому времени, — вдруг сказал Оливер так тихо, что Кими едва расслышал. В его голосе слышалась странная грусть, почти тоска. — Когда мы были только вдвоём. Кими повернул голову и увидел, как близко сидит Оливер. Он никогда раньше не замечал, какие длинные у него ресницы, как они отбрасывают тени на щёки. Не замечал, как солнечный свет, просачивающийся через грязное окно, золотит его русые волосы. Не замечал маленькую родинку у правой ключицы. Что-то сжалось в груди Антонелли — какое-то давнее, забытое чувство, которому он не мог дать имя. Или боялся. Повинуясь инстинкту, сильнее страха и разума, он наклонился и прижался губами к чужим губам. Поцелуй был неуклюжим и неловким. Кими не знал, что делает, он просто следовал порыву. В этот момент существовали только они — два человека, пережившие конец света. Губы Оливера были сухими и тёплыми. Кими чувствовал, как его собственное сердце бешено колотится. Время остановилось — вечное мгновение, полное невысказанных чувств и так долго сдерживаемого желания. Берман замер, не отвечая, но и не отталкивая. Его глаза были широко раскрыты, в них читалось удивление и что-то ещё, что Кими не мог расшифровать. Он не дышал, его тело напряглось, как струна. Когда Антонелли отстранился, щёки Оливера румяно вспыхнули, а дыхание стало прерывистым. На мгновение повисла тишина, такая плотная, что её, казалось, можно было потрогать. — Кими... — наконец произнёс Берман, и в его голосе звучала растерянность, смешанная с трепетом. Он коснулся своих губ кончиками пальцев, словно не веря в произошедшее. — Зачем? Кими почувствовал, как его сердце начинает биться ещё быстрее. Что он мог сказать? — Я... не знаю, — честно ответил он, избегая взгляда Оливера и ощущая, как щёки горят от стыда. — Просто... захотелось. Ты сидел здесь, и солнце освещало твоё лицо, и я... Я не думал вообще. Оливер покачал головой, словно пытаясь прийти в себя. Его взгляд стал рассеянным. — Кими, мы... это неправильно, — сказал он тихо, и каждое слово было подобно ножу в сердце. — Мы друзья. Лучшие друзья. И... я не думаю, что это хорошая идея. Антонелли почувствовал, как что-то холодное разливается в его груди. Отказ был мягким, но от этого не менее болезненным. Он сглотнул комок в горле, ощущая, как поднимается знакомая волна злости. — Забудь, — резко сказал он, вставая с кровати так стремительно, что у него закружилась голова. — Это была глупость. Ничего не было. Просто забудь, ладно? Я не в себе после ссоры с Джорджем. Берман протянул руку, пытаясь удержать его за запястье, его пальцы были тёплыми, но хватка — нерешительной. — Кими, подожди, давай поговорим. Мы не можем просто так оставить это, — в его голосе звучало искреннее беспокойство и, возможно, жалость. Но Кими уже шёл к двери, его движения были резкими, как у раненого зверя. — Мне нужно подышать, — бросил он через плечо, не оборачиваясь и вышел, оставив Оливера в одиночестве среди недосказанных слов и невысказанных чувств. За дверью Кими на мгновение остановился, прислонившись спиной к стене и глубоко вдыхая тёплый летний воздух, пропитанный пылью и ароматом диких цветов. Его сердце колотилось, а в голове гудела пустота. Он всегда совершал ошибки, но эта, возможно, стала самой катастрофической в его жизни.