Кролик.

Старый джип с надрывом выплевывал на разбитый асфальт клубы выхлопных газов. Багровое марево умирающего солнца заливало лобовое стекло — не закат, а зловещее предзнаменование, будто сама природа, вывернув наизнанку свои внутренности, напоминала о хрупкости всего живого. Прильнув к окну, Шарль впитывал каждый миг наступающих сумерек. Воспоминания, шевелящиеся в черепной коробке словно черви в падали, были его личным проклятием. Этот город остался уродливым шрамом на его запястье. Макс, сжимая руль, сосредоточенно вёл машину, изредка бросая взгляды на своего спутника. Тот сидел недвижимо, и его профиль, озарённый заревом заката, напоминал высеченное из мрамора надгробие для самого себя. — Как долго ты там пробыл? — нарушил тишину Ферстаппен. Шарль промолчал, вновь осознав глупость своего решения. Руины мегаполиса хранили секреты, и не всем из них следовало всплывать на поверхность. — Не думаю, что в твоих интересах игнорировать мои вопросы, — Макс с силой сжал руль. — А я не думаю, что в твоих интересах отвлекаться от дороги, — Леклер указал пальцем вперёд, на группу фигур, бредущих по проезжей части. Не люди, а процесс разложения, который, благодаря вирусу, научился двигаться. Ферстаппен резко вывернул руль, объезжая опасность. Джип накренился, и на мгновение показалось, что они сейчас перевернутся, но Макс, стиснув зубы, вернул контроль. — В следующий раз предупреждай заранее, — его взгляд, брошенный на Шарля, был полон раздражения. — В следующий раз смотри на дорогу. Воцарилось молчание, и Леклер снова отвернулся к окну. Солнце почти скрылось, и на горизонте проступили первые здания. Пустые, безжизненные улицы встречали их гнетущей тишиной, которую нарушал лишь навязчивый рокот двигателя. — Сбавь скорость, — тихо попросил Шарль. — Шум привлекает их. Макс, к собственному удивлению, послушался и отпустил педаль газа. Машина замедлила ход, фазы выхватили из сумрака деловой квартал. Заброшенные автомобили, разбитые витрины, мусор, разносимый ветром — всё это были останки цивилизации, с которой содрали кожу и оставили умирать под ржавым небом. — Стой, — Шарль указал на офисное здание, у входа в которое стоял минивэн. — Это их машина? Джип резко остановился рядом со стареньким Ford Windstar — минивэном Ландо, Юки и Оливера. Водительская дверь была приоткрыта. Макс одним движением затянул «ручник» и выскочил наружу. — Блядь, — прошипел он, заметив на сиденье бурые, засохшие пятна. — Здесь следы крови. Шарль последовал за ним, медленно проводя взглядом по округе. В тёмных окнах верхних этажей мелькнуло движение — то ли реальное, то ли порождение воспаленного воображения. — Свежие, — констатировал Леклер, заглянув в салон, пока Ферстаппен проверял багажник. Среди сумок с провизией и запаской стояла коробка с деталями для фильтра. — Они нашли то, что нужно, — захлопнув заднюю дверь, сообщил Макс. Его взгляд упал на стекло, в котором зияло аккуратное круглое отверстие, обрамлённое паутиной трещин. Он слышал много раз: «Живые опаснее мертвецов». Но лишь прямое столкновение заставило прочувствовать это до конца. Шутки кончились. Угроза стала осязаемой. Макс вернулся к джипу и заглушил двигатель. Ключи, звякнув, исчезли в кармане куртки. Привычным, выученным до автоматизма движением он выхватил пистолет, проверил затвор, удовлетворившись тяжести заряженного оружия в руке. — Здесь лучше не стрелять, — предупредил Шарль, не отрывая взгляда от верхних этажей. Ферстаппен резко развернулся к нему, и долго копившееся раздражение прорвалось наружу. — Я совета не просил, — огрызнулся он, но пальцы уже щёлкнули предохранителем. Инстинкт пересилил гордыню. — Дальше пойдём пешком. — Как скажешь. — Шарль безразлично пожал плечами и бесшумно зашагал вперёд. Макс увязался за ним, стараясь двигаться так же аккуратно. Но его старые, видавшие виды ботинки то и дело предательски поскрипывали на холодном асфальте. Они прошли пару кварталов и Леклер внезапно замедлил ход. Прямо перед ними, перекрывая узкую улицу, лежал перевёрнутый автобус, в борт которого намертво впился грузовик. Их искореженные кузова сплелись в единую, непроходимую стену. — Путь перекрыт, — констатировал Шарль, его взгляд уже искал обход. — Срежем через здание. Сэкономит время. — Через это? — Макс скептически окинул взглядом пятиэтажное строение. — Ты уверен, что так безопасно? — Здесь нигде не безопасно. Но это быстрее, чем обходить. Не дожидаясь возражений, он направился к служебному входу, затерявшемуся в тени. Ферстаппен наблюдал, как Леклер с ловкостью начинает работать с замком. Его движения были отточенными, выверенными до миллиметра, как у человека, проделывавшего это сотни раз. — Где ты научился взламывать замки? — не удержался от вопроса Макс, чувствуя, как в нём снова шевельнулась червоточина недоверия. Леклер бросил на него через плечо короткий, ничего не выражающий взгляд. — У меня много талантов, — уклончиво ответил он. Дверь отворилась с тихим, заунывным скрипом, словно сам дом стонал от вторжения. Их встретил густой, спёртый воздух, пахнущий пылью, затхлостью и чем-то ещё — сладковатым и тошнотворным запахом смерти. Макс потянулся за фонариком, но рука Шарля легла на его запястье, останавливая движение. — Свет привлечёт внимание, — коротко бросил он. — Нам на четвертый этаж. Оттуда можно перейти в соседнее здание. Ферстаппен кивнул. Во мраке угадывались очертания просторного холла: стойка регистрации, на которой темнели узоры засохшей крови; опрокинутые мониторы; бумаги, разбросанные по полу. Где-то в глубине здания слышался глухой, мерный стук. То ли капала вода, то ли что-то билось о стену. — Слышишь? — спросил Леклер, замерев. — Да. Сколько их? — Около десяти. Они двинулись к лестнице. Шарль шёл впереди, а Макс — позади, держа руку у кобуры и чувствуя, как холодная сталь успокаивает нервы. Лестничный пролёт был похож на глотку в чреве чудовища — затянут паутиной, усеян осколками стекла и мусором. Каждая ступенька скрипела под ногой. Поднявшись на второй этаж, они оказались в длинном, тёмном коридоре, по обеим сторонам которого уходили в темноту двери бесчисленных офисов. Шарль остановился, затаив дыхание. Стук стал громче, и к нему теперь примешивались новые звуки — влажные, прерывистые хрипы и шорохи. — За той дверью, — прошептал он, едва шевеля губами, и указал на массивную металлическую дверь в конце коридора. Осторожно продвигаясь вперёд, они проверяли каждый офис. Большинство помещений были пусты, в некоторых виднелись останки тех, кто не смог выбраться в первые дни катастрофы — скелеты, сидящие у стен или упавшие на пол, иногда со следами насильственной смерти. Из-за угла выплыла фигура мертвеца. Бывший офисный работник, в остатках костюма, с наполовину оторванной челюстью, он медленно двигался в их направлении, вытянув руки. Полуразложившиеся пальцы, похожие на когти, царапали воздух в поисках добычи. Мутные глаза, покрытые белёсой плёнкой, уставились на них с бессмысленной жадностью. Прежде чем Макс успел среагировать, Шарль сделал три быстрых шага вперёд и вонзил нож в висок зомби. Лезвие вошло в мёртвую плоть с глухим хлюпающим звуком. Тело обмякло, и Леклер аккуратно опустил его на пол. Он вытер клинок об одежду мертвеца. Тёмная жидкость, уже не похожая на кровь, оставила на ткани жирный след. — Впечатляет, — не удержался от скупой похвалы Ферстаппен, чувствуя, как в нём борются отвращение и странное восхищение. — Спасибо, — Шарль дёрнул плечом и продолжил путь. На четвертом этаже он остановился у окна, выходящего на соседнее здание. Сквозь грязное, частично разбитое стекло виднелся фасад другого строения, находившегося всего в нескольких метрах. — Здесь, — Шарль указал на самодельный мост из досок, переброшенный между зданиями. Конструкция выглядела шаткой — три доски, связанные между собой верёвкой. — Ты шутишь? — Макс с откровенным скептицизмом посмотрел на ненадёжную переправу, раскачивающуюся под порывами ветра. — Это выдержит? Леклер не ответил и смело шагнул на доски, проверяя их прочность. Мост слегка прогнулся под его весом. Шарль двинулся вперёд, балансируя с пластичной грацией. Добравшись до другой стороны, он повернулся и столкнулся взглядом с Максом, жестом приглашая следовать за ним. Преодолевая внезапный мандраж, Ферстаппен ещё раз взвесил риски. Высота никогда не была его проблемой — в армии он прыгал с парашютом и спускался по канату с вертолёта — но этот хлипкий мост над пятнадцати метровой пропастью заставил его сердце биться чаще. Один неверный шаг — и он присоединится к мертвецам, бродящим внизу. Макс осторожно ступил на первую доску. Деревянный настил, скрипнув, прогнулся. — Чёрт… — сквозь сжатые зубы выдохнул он и, поймав равновесие, сделал ещё шаг. Шарль наблюдал с другой стороны с лёгкой издевкой, что пробуждало в Максе глубинную потребность доказать своё превосходство. Совладав со страхом, Ферстаппен двинулся вперёд. Спрыгнув с подоконника, он на мгновение зажмурился от облегчения. Потом открыл глаза и увидел, как близко стоит Шарль. Взгляд скользнул по напряжённой линии Макса челюсти, губам, затем вернулся к глазам. — Да ладно? — Леклер едва заметно приподнял бровь. — Ты высоты боишься? — Ни хера я не боюсь, — с вызовом ответил тот. Адреналин горячо пульсировал в венах, смывая последние следы страха. — Уверен? — Шарль слегка наклонил голову, его глаза в полумраке казались почти чёрными. Ферстаппен почувствовал, как по коже пробежали мурашки. Казалось, сам воздух сгустился. Леклер шагнул ближе, и Макс понял, что ему нравится это напряжение — внутренности скручивало от азарта. В новичке было что-то опасное и одновременно притягательное, что-то, что заставляло кровь бежать быстрее. — У всех есть страхи и слабости, Макс. — Даже у тебя? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Шарль чуть прищурился, будто что-то обдумывая, но так и не сказал ни слова. Он продолжал стоять слишком близко. Максу казалось, что время растягивается, и он не мог понять, что именно влечёт его к этому человеку. Шарль казался таким же безрассудным, но при этом обладал пугающим равнодушием. Ферстаппен поймал себя на том, что разглядывает чёткие скулы и обескураживающие ямочки на его щеках, а и неприлично долго задерживает внимание на чужих губах. Перед глазами всплыл образ Джорджа: его мягкая улыбка, спокойный голос. Рассел был надёжным, с ним всегда было комфортно, но в последнее время между ними не было той искры, того огня, который Макс почувствовал сейчас. И тут же он ощутил горький привкус вины. Он понимал, что это — на грани, что это непозволительно. Словно желая стряхнуть с себя искушение, Ферстаппен резко отступил на шаг, разрывая пугающе-влекущую близость. — Идём, — глухо произнёс он, отворачиваясь. — У нас мало времени. Леклер чуть приподнял брови, словно ожидая другого ответа, но быстро вернул обычное насмешливое выражение. — Конечно, — голос Шарля прозвучал с притворным сочувствием. — У тебя мало времени.

***

Макс и Шарль вышли на пыльную улицу, залитую угасающим светом. Небо полыхало алым и оранжевым, а воздух был густым и вязким, словно патока, пропитанный сладковатым запахом тления. Пустые окна домов напоминали глазницы черепов — безжизненные, впавшие, утратившие блеск. Стеклянные осколки под ногами хрустели, подобно костям. Ветер лениво гонял по улице обрывки газет и пластиковые пакеты. Пожелтевший лист с заголовком «ЭВАКУАЦИЯ» намертво прилип к шине перевернутой машины. Вдалеке чернел покосившийся светофор. Улица была безлюдной — ни звука, ни движения, лишь гнетущая тишина, в которой застыло само время. Граффити на стене — «ЕСЛИ БОГ СУЩЕСТВУЕТ, ТО ЕМУ ПРИДЕТСЯ УМОЛЯТЬ МЕНЯ О ПРОЩЕНИИ» — выцвели под солнцем, но всё ещё кричали о безысходности. Однако опасность витала в воздухе — тяжёлая, осязаемая, как перед грозой. Она покалывала кожу, заставляя волосы на руках вставать дыбом. Ферстаппен внимательно изучал спину идущего впереди Леклера — жилистую, напряжённую под тканью футболки. Каждое его движение было выверенным и экономным. Он скользил бесшумно, словно тень, всегда готовый атаковать или исчезнуть. Вдоль позвоночника пробежал холодок. Что-то в Шарле не сходилось — какая-то деталь разрушала тщательно создаваемый образ. Его руки с мозолями от оружия, глаза, подмечающие малейшие движения, слишком быстрая реакция. Казалось, он ведёт его прямиком в ловушку, зная каждый поворот, будто город был его шахматной доской, а мертвецы — пешками в извращённой партии. Странно, но вместо страха Макс ощущал странное предвкушение. Внутри разгоралось знакомое чувство — адреналин растекался по венам жидким огнём, обостряя восприятие. Звуки становились отчётливее, краски — ядовито яркими, запахи — невыносимо резкими. Эту зависимость от риска Ферстаппен отрицал даже перед собой. Джордж называл это безрассудством. Макс предпочитал термин «боевая готовность». Шарль свернул в узкий переулок, где бетонные стены, покрытые плесенью, смыкались над головой, образуя мрачное ущелье. Пахло сыростью и металлом. На земле валялись пустые гильзы — немые свидетели чьей-то последней битвы. Макс последовал за ним, прислушиваясь к стуку собственного сердца — это был не страх перед мертвецами, а восторг, рождённый самой прогулкой по городу. Болезненное, порочное удовольствие — чувствовать себя живым среди мертвых. — Стой, — Леклер замер, вскинув руку. — Не двигайся. Он склонил голову набок, на его лице застыла сосредоточенная настороженность. Ферстаппен затаил дыхание. Вскоре послышались звуки — шарканье, хриплое, утробное рычание, похожее на предсмертный хрип. — Ходячие, — Макс сжал рукоять ножа на поясе. Шарль отступил назад, прижавшись спиной к холодной стене и увлекая Макса за собой. Из-за угла показалась первая фигура — женщина в ярком летнем платье. Её мутно-белые глаза блуждали впустую, пока не наткнулись на двух живых. За ней следовали другие — десятки, возможно, сотни, бредущие неспешной поступью. Бесконечная процессия разложения, движущаяся без цели и смысла. — Дерьмо, — прошипел Леклер, отступая к двери небольшого магазина в глубине переулка. — Сюда. Вывеска над входом гласила «Виниловый рай» витиеватыми буквами, напоминающими рукописный шрифт. Шарль толкнул дверь, и она поддалась с тихим звоном колокольчика, мелодичным и неуместным в этой ситуации. Они скользнули внутрь, Ферстаппен быстро закрыл за ними дверь и задёрнул выцветшую штору цвета бургундского вина, оставив лишь узкую щель для наблюдения. Крохотный магазин виниловых пластинок, видимо, избежал разграбления в первые дни катастрофы. Стены были увешаны постерами музыкальных групп — The Beatles, Pink Floyd, Queen, AC/DC — лица музыкантов, застывшие в вечных улыбках, теперь казались ироничными. Виниловые пластинки ровными рядами стояли в специальных стойках. Пыль толстым слоем покрывала все поверхности. — Переждём, — сказал Ферстаппен, наблюдая за проходящей мимо процессией. Тёмные силуэты на фоне заката были похожи на вырезанных из чёрной бумаги демонов. — Пока не пройдут. Шарль не ответил. Макс обернулся и увидел, что тот не слушает его, методично исследуя помещение. Взгляд скользил по полкам, по столу с кассовым аппаратом, по старому проигрывателю, покрытому пылью. Наконец, он остановился у двери в глубине магазина, выкрашенной в тёмно-синий цвет, очевидно, ведущей в подсобное помещение. — Все в порядке? — спросил Ферстаппен, держа руку на рукоятке ножа. Металл был тёплым от прикосновения его ладони, готовый в любой момент к выполнению своей главной функции. Леклер приложил ухо к двери, прислушался, его лицо приобрело выражение глубокой концентрации. Потом он покачал головой, отбрасывая прядь тёмных волос со лба. — Не уверен. Он аккуратно повернул ручку — дверь была не заперта — и медленно потянул её на себя. Тяжелый, тошнотворный запах разложения ударил в ноздри, словно кулак. Макс едва сдержал рвотный позыв, прикрыв нос рукавом куртки. С каждым днём запах гнили становился всё более привычным, но никогда — приемлемым. В полумраке подсобки что-то зашевелилось. Низкий, утробный рык, напоминающий скрежет ржавых петель, заставил Ферстаппена напрячься. Шарль не двигался, наблюдая за существом внутри. Это был молодой мужчина — или то, что от него осталось. Одетый в когда-то белую, а теперь бурую от крови и грязи футболку с логотипом "The Doors", он сидел на полу, привалившись к стене, заставленной коробками с пластинками. Ниже пояса от него почти ничего не осталось — ноги были обглоданы до костей, обрывки джинсов смешались с почерневшей плотью. Кишки вывалились и разметались по полу. Но верхняя часть туловища оставалась достаточно сохранной, чтобы зомби мог функционировать — мертвец поднял голову, его мутные глаза уставились на вошедших, а из горла вырвался хрип. — Владелец магазина? — предположил Макс, сжимая рукоять ножа так, что костяшки пальцев побелели. От напряжения на виске пульсировала венка. Шарль отступил на шаг, не спеша убивать, несмотря на очевидную угрозу. На его лице застыло странное выражение — нечто среднее между любопытством и научным интересом, будто перед ним был редкий экспонат, а не враждебная тварь. Леклер взмахнул рукой, дразня существо. Мертвец зарычал громче, обнажив почерневшие зубы, и, опираясь на руки, пополз вперёд, оставляя за собой мерзкий след из гниющей плоти. Обугленные останки ног волочились по полу, оставляя влажные полосы. Ферстаппен среагировал мгновенно: оказался рядом и вонзил нож в тонкую кость виска. Раздался хруст, тело дёрнулось и затихло. Чёрная, густая жидкость, похожая на смолу, медленно вытекла из раны, образовав вокруг головы тёмный нимб. — Какого хрена? — прошипел Макс, поворачиваясь к Шарлю. — Эта тварь могла привлечь остальных! Леклер смотрел на него с обычным бесстрастием. Он молча достал длинный нож с зазубринами, и на мгновение Ферстаппен напрягся, готовясь к атаке. Но Шарль просто опустился на корточки перед телом. — У меня есть план, — спокойно сказал он, перевернул труп и точным движением вспорол ему брюхо. Звук был отвратительным — влажное чавканье, с которым лезвие распороло разложившуюся плоть, напоминающее звук разрывания мокрой ткани. Запах гниения усилился стократно, заполнив всё помещение тяжёлой, почти осязаемой волной. Макса едва не вывернуло. Жёлчь подступила к горлу, и он сглотнул, чувствуя её горький привкус на языке. Но он сдержался, наблюдая за чужими действиями с ужасом и странным восхищением, от которого ему становилось не по себе. Шарль, казалось, не замечал запаха. Он запустил руки в разверстую брюшную полость и вытащил оттуда горсть почерневших внутренностей и, не выказывая ни малейшей брезгливости, размазал эту отвратительную субстанцию по своему лицу и шее. — Что за... — начал Макс, но замолк, до него дошёл гениальный в своей чудовищности замысел. — О, Господи, — прошептал он, чувствуя, как снова подступает тошнота. — Они реагируют на запах, — объяснил Леклер, доставая еще порцию внутренностей и протянул Максу. Тот невольно отпрянул: зловоние было невыносимым, заставляя глаза слезиться. — Серьёзно? Ты хочешь, чтобы я... — Ферстаппен не мог договорить. Мысль о прикосновении к этой субстанции вызывала физическое отвращение. — Если хочешь жить, — пожал плечами Шарль, будто речь шла о чём-то обыденном. Ферстаппен колебался. Идея была омерзительна, всё его естество протестовало. Но в ней был смысл — практичный и безжалостный. Он видел: мертвецы не трогали себе подобных. А если они будут пахнуть как зомби... — Чёрт возьми, — выругался Макс, срывая куртку. С отвращением, превозмогая рвотные позывы, он взял протянутую Шарлем мерзость и размазал по себе. Субстанция была тёплой и склизкой, как гниющий студень. Запах был невыносимым — смесь канализации, разложившегося мяса и чего-то неописуемо более мерзкого, чему не было названия в человеческом языке. — Больше, — указал Шарль на его лицо. — И волосы тоже. Стиснув зубы, Макс продолжил, чувствуя, как липкая жижа просачивается сквозь футболку, прилипает к волосам, стекает за воротник. Он работал механически, отрешившись, пока Леклер не кивнул. — Хорошо. Теперь слушай, — голос Шарля был твёрдым. — Двигайся медленно. Не беги, не паникуй. Подражай им. Макс кивнул, пряча нож так, чтобы можно было мгновенно его достать. Шарль приоткрыл дверь, взглянул на улицу. Толпа ещё не рассеялась. — Готов? — спросил он, положив ладонь на ручку. Пальцы, испачканные слизью, оставили на металле тёмный след. Ферстаппен глубоко вдохнул и тут же пожалел — смрад заполнил лёгкие. — Готов. Дверь распахнулась, и они вышли прямо в толпу. Макс ожидал, что зомби тут же набросятся, что уловка раскроется в мгновение ока. Сердце колотилось, отдаваясь в висках. Но ничего не произошло. Мертвецы продолжали идти, не обращая на них внимания. Некоторые задевали плечами, но не проявляли агрессии, принимая за своих. Леклер поднёс палец к губам, а затем неожиданно взял Макса за руку, переплетя пальцы. Ферстаппен вздрогнул. Его прикосновение было на удивление тёплым. Шарль потянул его вперёд, и они зашагали вместе с толпой, подражая её шаркающей походке. Сердце отбивало каждый шаг, каждый вздох. Макс шёл, почти касаясь разлагающихся тел, чувствуя на себе их мёртвые, незрячие взгляды. Один мертвец, бывший дородным мужчиной в белой рубашке, принюхался к Максу, но затем отвернулся. Ощущение было сюрреалистичным. И странное дело — сквозь страх и отвращение Макс чувствовал нечто иное. Нечто, похожее на возбуждение, на больное, извращённое наслаждение, заставлявшее идти за Шарлем с растущим интересом. Леклер поражал его. В этом молчаливом, замкнутом человеке таились глубины, которые Макс не мог даже представить. Его знания, навыки, ледяное спокойствие — всё говорило о прошлом, куда более тёмном и сложном, чем то, о котором он рассказывал. И тут Макс с неожиданной ясностью осознал, что жаждет раскрыть его тайны. Это желание было столь сильным и иррациональным, что горело внутри, словно огонь, который не унять.

***

Невыносимый запах тухлятины въелся в каждую пору, прилип к одежде словно вторая кожа, застрял в волосах подобно зловонному парфюму. Макс следовал за Шарлем на расстоянии вытянутой руки, внимательный взгляд блуждал по полуразрушенным зданиям, ища малейшие признаки опасности. Он поражался умению Леклера ориентироваться в этом лабиринте, где каждый поворот мог стать последним. В какой-то момент Макс поймал себя на мысли, что доверяет этому человеку свою жизнь — факт, который ещё несколько часов назад показался бы ему абсурдным. — Здесь, — Шарль остановился. Они стояли перед небольшим двухэтажным зданием, зажатым между двумя полуразрушенными магазинами, как средний палец в кулаке. Старая кирпичная кладка, выцветшая на солнце, поросла диким плющом и сорняками у фундамента. Уцелевшие окна первого этажа смотрели на улицу, закованные в железные решётки, сквозь которые виднелись осколки разбитого стекла. Макс прищурился, читая полустёртую вывеску: «Аптека». Буквы местами облупились, открывая старую краску под ними. — Ты уверен? — тихо спросил Макс, инстинктивно проверяя пистолет у пояса. Шарль не ответил. Он медленно приблизился к двери, пристально изучая землю перед входом. — Маленькие частные аптеки часто игнорировали первые мародёры, — наконец произнёс он, оглядываясь по сторонам. — Они шли в крупные сетевые. Больше товара, легче доступ. А такие места... — он кивнул на скромную вывеску, — такие места часто оставались нетронутыми дольше всего. — Ты хорошо знаешь этот район? — спросил Ферстаппен, наблюдая, как Леклер осторожно касается дверной ручки кончиками пальцев. — Я хорошо знаю людей, — пожал плечами тот, и его лицо на мгновение исказила горькая усмешка. Внутри аптеки царила темнота. Несколько лучей угасающего солнца пробивались сквозь решётки на окнах, высвечивая танцующие в воздухе пылинки, похожие на крошечных светлячков. Воздух был затхлым, с нотками пыли и забытых лекарств, но, к счастью, не тронутым запахом разложения, который сопровождал их весь путь — хороший знак. — Проверим внутри, — Макс осторожно потянул дверную ручку, которая на удивление легко поддалась, издав тихий скрип. Он не успел сделать и шага, как что-то твёрдое с силой ударило его в грудь, вышибая воздух из лёгких и отбрасывая к стене. Холодный металл коснулся горла, прижимаясь к пульсирующей вене. В тусклом свете Макс различил знакомое лицо Ландо, искажённое яростью и страхом. Их глаза встретились, и выражение Норриса сменилось узнаванием, а затем — откровенным отвращением. — Какого чёрта... — Ландо отпрянул, не договорив, и он скривился так, словно он вдохнул концентрированную кислоту. — Господи, чем от вас воняет?! Ферстаппен отдёрнул футболку, влажную от внутренностей мертвецов, и выдохнул с облегчением. Тепло разлилось по горлу, которое секунду назад ощущало холод стали. Он знал, что Норрис не стал бы колебаться, если бы не узнал его. — Это долгая история, — бросил он, оглядывая тёмное помещение, глаза постепенно привыкали к сумраку. Полки, некогда аккуратно заставленные лекарствами, теперь зияли пустотами. — Где остальные? — Макс? — послышался удивлённый голос Юки из глубины аптеки, откуда-то из-за прилавка. Его японский акцент стал заметнее от волнения. — Как вы нас нашли? Шарль молча вошёл следом, настороженно осматриваясь. Взгляд быстро скользнул по помещению и остановился на человеке, лежащем у прилавка. — Оливер ранен, — сказал Ландо, опуская нож, лезвие которого тускло блеснуло в полумраке. — Напоролись на каких-то уебков, когда возвращались. Макс быстро подошёл к Оливеру, который полулежал, привалившись к деревянному прилавку. Клетчатая рубашка на животе пропиталась тёмной кровью, которую он безуспешно пытался остановить, зажимая рану ладонью. Кожа его приобрела восковой оттенок, а глаза лихорадочно блестели в тусклом свете — признаки начинающегося шока. — Привет, босс, — слабо улыбнулся Берман, и от этой вымученной улыбки что-то болезненно сжалось в груди Макса. — Извини за задержку. — Что произошло? — Ферстаппен опустился на колени рядом с юношей, осторожно отводя его руку, чтобы взглянуть на рану. Из аккуратной округлой дыры медленно сочилась тёмная кровь, пропитывая ткань и расползаясь по ней чернильным пятном. — Мы нашли фильтр, — начал Юки, присаживаясь рядом. Его обычно спокойное лицо выглядело осунувшимся. — И почти добрались до машины, когда встретили группу. Они даже не стали разговаривать. — Ни слова предупреждения, ни возможности объяснить, — добавил Ландо, прислонившись к стене. — Просто... начали стрелять. Как будто охотились. Шарль, стоявший в стороне, напрягся. Его плечи едва заметно поднялись, пальцы сжались в кулаки, чтобы скрыть тремор. Тело реагировало на слова Ландо против воли, как мышца на электрический импульс. — Я могу осмотреть? — произнёс он, приближаясь к Оливеру. Опустившись рядом, он аккуратно и уверенно отвёл окровавленные руки юноши, осмотрел рану. Луч света, проникающий сквозь пыльное окно, упал на его лицо, высвечивая сосредоточенное выражение. Его движения были точны и методичны, словно он делал это множество раз. — Пуля прошла насквозь, — констатировал он тихо, почти шёпотом, словно разговаривая сам с собой. — Это хорошо. — Я умру? — прошептал Берман, глядя на него широко раскрытыми глазами, в которых плескался страх, смешанный с детской надеждой на то, что взрослые всё исправят. Леклер замер, его лицо стало непроницаемым. Он встретил взгляд юноши, и что-то дрогнуло в его глазах — тень эмоции, похожая на сострадание, быстро сменившаяся привычной отстранённостью. — Нет, — сказал он наконец, отворачиваясь и обращаясь к Максу. Под профессиональной оболочкой отчетливо звучал намёк на срочность. — Проверь комнату для персонала. Там должны быть запираемые шкафчики. Там обычно хранили там наиболее ценные препараты. — Что искать? — Ферстаппен встал, готовый действовать. Его взгляд скользнул по бледному лицу Оливера, и решимость окрепла — он не допустит ещё одной смерти. — Любые рецептурные анестетики. Морфин, фентанил, что угодно. И чистые шприцы, если найдёшь, — Шарль говорил быстро, но чётко, подобрав под себя ноги. Макс быстро направился вглубь помещения, в небольшую комнату, напоминающую подсобку. Здесь время, казалось, застыло в первые дни катастрофы — на столе всё ещё стояла чашка с засохшим кофе, на стене висел календарь, остановившийся на дате, когда мир ещё был нормальным. Металлические шкафчики с именами сотрудников выстроились вдоль стены, каждый с маленьким замком — последняя линия защиты для сокровищ, которые теперь были ценнее золота. Не теряя времени, Макс выломал дверцу одного из них, металл жалобно застонал под его напором. Внутри обнаружилось несколько нетронутых упаковок лекарств, аккуратно сложенных, словно в ожидании своего часа. Среди них он заметил знакомое название и выхватил коробку с надписью "Фентанил". Вернувшись в основное помещение, где тускло-золотой свет заката окрашивал всё в цвета сепии, он протянул Шарлю находку и пару стерильных шприцов, завёрнутых в прозрачный пластик. — Это подойдёт? Леклер кивнул, его пальцы быстро ощупали упаковку, проверяя целостность. — Юки, найди что-нибудь, чтобы закрыть рану, — скомандовал он, не отрывая взгляда от лекарства. — Что-то, что хорошо впитывает кровь. — В аптеке должны быть бинты, — начал Цунода, оглядывая полупустые полки, но Шарль покачал головой, отрывистым движением. — Нужно что-то более эффективное. Посмотри на полках. Медицинская вата, стерильные салфетки... Что угодно, что могло остаться. Пока Юки искал среди разграбленных полок, Ландо занял позицию у входа. Уличные звуки — завывание ветра, случайный грохот металла, стоны бродящих мертвецов — проникали внутрь, напоминая о хрупкости их укрытия. Шарль осторожно вскрыл упаковку шприца, движения его пальцев были быстрыми и точными. Затем он открыл ампулу с фентанилом, и даже в полумраке Макс видел, как твёрдо и уверенно он держит иглу. Зажав колпачок иглы между зубами, он быстро нашёл вену на руке Оливера и аккуратно ввёл тонкую сталь под кожу. Макс наблюдал за этой процедурой, чувствуя, как недоверие к Шарлю постепенно сменяется чем-то похожим на уважение. Профессионализм Леклера был очевиден — так мог действовать только человек с медицинским образованием, а не школьный учитель. Ещё одна деталь к загадочному прошлому этого человека, ещё один кусочек головоломки, который не вписывался в озвученную легенду. Но сейчас это могло подождать. Сейчас Шарль спасал жизнь одному из его людей, и это было важнее всего. — Нашёл только это, — Цунода вернулся, держа в руках пачку женских гигиенических прокладок, упакованных в яркую обёртку. — Всё остальное растащили. — Господи, ты серьёзно? — фыркнул Ландо, отвлекаясь на мгновение от своего поста у окна. Его насмешливый тон плохо скрывал нервозность. — Теперь тампакс спасает мир. — Отлично, — перебил его Леклер, забирая пачку. — Они стерильны и созданы именно для того, чтобы впитывать кровь. Он аккуратно распечатал одну прокладку, пластиковая обёртка зашуршала в тишине аптеки, и осторожно приложил белый прямоугольник к ране Оливера. На долю секунды его скульптурное лицо исказила почти незаметная гримаса, словно от воспоминания о чём-то болезненном, но он быстро вернул себе хладнокровие. — Держи здесь, — инструктировал он юношу, направляя его руку. — Прижимай плотно, но не слишком сильно. Фентанил скоро начнёт действовать, тебе станет легче. Лицо Бермана уже начало расслабляться, напряжённые линии боли сглаживались. В глазах появилась мутная пелена, свидетельствующая о том, что сильный опиоид начал свою работу. — Спасибо, — прошептал он, глядя на Шарля с почти собачьей благодарностью, свойственной людям, которым только что спасли жизнь или избавили от страданий. Леклер дёрнул плечом, словно смущённый этой искренностью, и поднялся одним плавным движением. — Макс, можно тебя на минуту? — тихо произнёс он, отходя к окну. Ферстаппен последовал за ним, чувствуя, как напряжение сгущается вокруг них. Шарль выглядел как человек, готовящийся сообщить плохие новости — его челюсть была напряжена, взгляд внимательно изучал улицу за окном, словно ища там ответы. — Насколько всё серьёзно? — спросил Макс, когда они оказались достаточно далеко от остальных, чтобы их разговор остался приватным. Шарль провёл рукой по лицу, стирая засохшую кровь мертвеца, оставляя тёмные полосы на коже. — Похоже, у него пневмоторакс, — сказал он тихо. — Воздух попадает через ранение в брюшную полость. Макс сжал челюсти, горький вкус беспомощности растекался по языку. — Фентанил поможет с болью, но не решит проблему. — Леклер понизил голос ещё сильнее, почти до шёпота, и наклонился ближе к Ферстаппенк. Запах мертвечины, исходящий от них обоих, создавал гротескный контраст с важностью момента. — Нужна операция. — Что ты предлагаешь? — резко спросил Макс, чувствуя, как бессильная ярость поднимается в нём волной, подобно приливу. Образы Оливера — юного, всегда вежливого, старательного Оливера — мелькали перед глазами. — У нас один вариант: доставить его в лагерь.

***

Тишина давила на барабанные перепонки с такой силой, что Шарль не раз просыпался от мнимого шума. Однако вокруг не было ничего, кроме густой темноты, которая, казалось, поглощала малейшие звуки. Изредка тишину нарушало мягкое сопение спящих и тихие, тихие стоны Оливера, который даже под действием сильных лекарств испытывал мучительную боль. Леклер привалился к холодной бетонной стене, чувствуя, как она высасывает последние крохи тепла из его измученного тела. Он не смыкал глаз уже несколько часов, хотя усталость свинцом растекалась по венам. Если бы его спросили, почему он не спит, он бы солгал. Сказал бы про неудобную позу или тревогу за раненого товарища. Сказал бы что угодно, только не правду. Потому что правда была слишком страшной даже для мира, где мертвецы поднимаются с неутолимым голодом в безжизненных глазах. Закрыв глаза, Шарль пытался заставить себя отдохнуть, но сон не приходил. Стоило лишь смежить веки, как перед глазами вспыхивали картины недавнего прошлого — яркие, кровавые, безжалостно реальные в своей чудовищности. Он снова был там, и вновь погружался в липкий кошмар, от которого невозможно было сбежать. Он видел женщину — кажется, ее звали Лейла... или Лорен? Имя давно стерлось из памяти, но ее лицо — никогда. Бледная кожа, покрытая мельчайшими веснушками, дрожащие губы, шепчущие молитву. И был мужчина, склонившийся над ней с ножом, тем самым, что сейчас покоился в ножнах на поясе Шарля. Массивная фигура, затмевающая свет, тяжелые ботинки на бетонном полу, методичные движения, от которых кровь растекалась причудливыми узорами, похожими на зловещие письмена древнего алфавита. — Не смей сдохнуть, — равнодушный голос человека, привыкшего разделывать людей с точностью мясника. Голос, в котором не было ни гнева, ни азарта — лишь раздражённая деловитость, словно он вскрывал неподатливую консервную банку. Шарль распахнул глаза, резко втянув спёртый воздух аптеки. Он задремал всего на несколько минут, но кошмар, казалось, длился вечность, затягивая его в бездонный колодец воспоминаний. Виски пульсировали тупой болью, во рту пересохло, а на коже выступил холодный пот, покалывающий как миниатюрные ледяные иглы. Сердце колотилось в грудной клетке, будто пыталось вырваться из плена рёбер. Леклер моргнул несколько раз, фокусируя взгляд, возвращаясь в реальность не сразу, словно выныривая из мутной воды. Качнув головой, чтобы отогнать дурное чувство и подступающую тошноту, он обвел взглядом помещение, цепляясь за детали, чтобы окончательно стряхнуть остатки кошмара. Оливер спал полусидя. Его бледное лицо казалось почти прозрачным. Дыхание было поверхностным, но ровным — фентанил делал своё дело, даруя временное облегчение от боли, пронзающей его живот острым раскалённым металлом. На полу рядом на импровизированной постели из аптечной спецодежды и картонных коробок отдыхали Ландо и Юки. У окна высилась неподвижная фигура Макса. Ферстаппен стоял, сложив руки на груди и пристально всматривался в темноту за окном. Леклер пошевелился, половицы под ним тихо скрипнули, и Макс резко обернулся. В его глазах на мгновение отразилась настороженность, но, узнав Шарля, он чуть расслабил плечи. — Не спишь? — спросил он шепотом, голос был хриплым от долгого молчания, но достаточно тихим, чтобы не разбудить остальных. Шарль пожал плечами, чувствуя, как напрягаются уставшие мышцы. — Кошмары, — коротко бросил он, не желая делиться подробностями. — Они у всех теперь, — заметил Ферстаппен, возвращаясь к наблюдению за улицей. — Кому посчастливилось выжить. — Это скорее проклятие, — отозвался Шарль после паузы, вкладывая в слова всю горечь своего существования. Макс посмотрел на него через плечо, и в полумраке было трудно разобрать выражение его лица, но что-то изменилось в его позе — напряжение ушло, плечи опустились на миллиметр под грузом общего понимания. — Пожалуй, ты прав, — согласился тот неожиданно спокойным тоном, в котором проскальзывали нотки горького смирения. — Иногда я думаю... — он оборвал себя на полуслове, решив, что сказал слишком много, что открыл дверь, которую следовало держать запертой. Леклер поднялся и подошёл к окну, встав рядом. Расстояние между ними можно было измерить ладонью, но казалось, что их разделяет пропасть взаимного недоверия. Он не смотрел на улицу, его взгляд был обращён к раненому Оливеру, чьё лицо, искажённое болью даже в бессознательном состоянии, казалось детским и беззащитным. — Люди в лагере, — внезапно произнёс Ферстаппен тоном, который Шарль раньше не слышал — без командной жёсткости, без подозрительности, с оттенком той уязвимости, которую обычно так тщательно скрывают сильные люди, — это единственное, что у меня осталось. Моя семья. Мы должны вытащить Оливера. Я не могу... — он снова оборвал себя, но признание повисло в воздухе. Я не могу потерять ещё одного человека. Леклер молчал, обдумывая услышанное. Этот Макс был совсем другим — не тем суровым лидером, который поддерживал дисциплину железной рукой в лагере, не тем подозрительным ублюдком, который устроил ему допрос в первую встречу. Этот Макс был человеком, который слишком долго нёс на своих плечах невыносимую ношу ответственности за других людей. — Оскар ему поможет, — произнёс Шарль с уверенностью, которой сам не ожидал от себя, которая родилась откуда-то из глубины его существа, как искра в пепле давно угасшего костра. — Но нам нужно уйти из города на рассвете. — Почему не ночью? — спросил тот, и в его голосе слышалась готовность действовать немедленно. — Темнота даёт нам преимущество. — Ночью мы все становимся слепыми и уязвимыми. А они знают город лучше. — Они? — Ферстаппен повернулся к нему, пристально вглядываясь в лицо, пытаясь прочесть правду, запечатанную в его чертах. — Ты говоришь о тех, кто подстрелил Оливера? Шарль отвернулся, отступая от окна, словно пытаясь скрыться от внимательного взгляда. — Это плохие люди, Макс, — сказал он тихо. — И лучше никогда с ними не встречаться. Макс сделал шаг к нему, сократив расстояние, и теперь Шарль ощущал его присутствие как физическое давление. — Что ты знаешь? — его голос снова стал жёстким. — Ты сказал, что жил в северном районе города. Тебе приходилось с ними сталкиваться? Они... сделали что-то с тобой? — Не важно, — отрезал тот, отступая ещё на шаг. — Главное убраться отсюда как можно скорее, пока у нас ещё есть такая возможность. — Нет, важно, — настаивал Ферстаппен, в его глазах снова вспыхнуло подозрение. — Кто ты на самом деле, Леклер? Ты умело обращаешься с оружием, ориентируешься в городе и разбираешься в медицине. Шарль почувствовал, как сжались его челюсти, как заскрипели зубы от напряжения. — Пришлось научиться, — произнёс он через силу, словно каждое слово причиняло ему физическую боль. — Ты тоже не всегда был лидером, не всегда принимал решения, от которых зависят жизни людей, но обстоятельства меняют людей. — Ты знаешь больше, чем говоришь, это очевидно, — парировал Макс с неумолимой логикой человека, привыкшего доверять только фактам. — И если это касается безопасности моих людей, я имею право знать. Леклер сощурился, и в его глазах мелькнул опасный блеск. — Я предпочитаю не вспоминать о прошлом, — спросил он с внезапной яростью, от которой дрогнул воздух между ними. — Мне достаточно шрама, чтобы не забывать кто я. Но я могу помочь вывести всех вас отсюда. Остальное не имеет значения. — Я просто хочу быть уверен, что могу тебе доверять. — А ты сможешь? Доверять мне? Ферстаппен промолчал, обдумывая услышанное и взвешивая каждое слово на весах своего опыта. Они стояли так близко, что Шарль мог видеть тревогу, отразившуюся в его глазах, чувствовать тепло его дыхания, смешанное с запахом пота и мертвичины. — Возможно, — наконец произнёс Макс. — Но помни — если ты предашь моё доверие, я найду тебя даже в аду. И то, что случится потом, заставит тебя молить о смерти как о благословении. Шарль невесело усмехнулся, и его усмешка больше напоминала оскал. — Мы уже в аду, Макс. Он отвернулся от Ферстаппена и отошел к Оливеру, присев рядом, чтобы проверить его состояние. Лицо юноши пылало жаром, волосы прилипли ко лбу влажными прядями. Осторожно приподняв самодельную повязку, Шарль поморщился — кровотечение уменьшилось, но рана выглядела скверно, края её воспалились, а вокруг кожа приобрела нездоровый красно-фиолетовый оттенок. Без антибиотиков и профессиональной медицинской помощи шансы мальчишки таяли с каждым часом. — Как он? — спросил Макс, подойдя и опустившись на корточки рядом, его лицо выражало искреннее беспокойство. — Плохо, — честно ответил Шарль, не видя смысла в утешительной лжи. — Ему нужен врач и антибиотики. Я сделал, что мог, но... Он не закончил предложение, но это было и не нужно. Обоим было ясно, что счёт идёт на часы, что смерть уже кружит над юношей подобно стервятнику, высматривающему жертву. Леклер аккуратно заменил пропитанные кровью прокладки на чистые. Берман дышал неровно, на лбу выступил пот — начиналась лихорадка, которая в этих условиях могла стать смертельной. — Если мы уходим на рассвете, то нужен план, — сказал Ферстаппен деловым тоном, переключаясь на организационные вопросы, в которых он чувствовал себя увереннее, чем в откровенных разговорах. — Как будем нести Оливера? Машины пришлось бросить слишком далеко. — Сделаем носилки, — ответил Шарль, осмотревшись вокруг. — В аптеке должны быть доски или хотя бы что-то, что можно использовать как каркас. Шкафы, полки — всё подойдет. Ткань тоже найдём здесь, Формы, халаты... Главное, чтобы конструкция была прочной. — Я поищу что-нибудь, — кивнул Макс. — Ты собери медикаменты. Особенно антибиотики, если найдёшь. Леклер кивнул и поднялся на ноги, чувствуя, как протестуют уставшие мышцы. Не глядя на Ферстаппена, он двинулся вдоль полок, изучая уцелевшие упаковки, читая полустертые названия. Многие из них были разграблены — видимо, кто-то до них уже побывал в этой аптеке, собрав самое ценное. Но кое-что всё же осталось, и Шарль методично собирал всё, что могло пригодиться: бинты, антисептики, несколько блистеров с обезболивающим, зелёнку, перекись водорода... Увы, антибиотиков он не нашёл — подобные лекарства исчезли в первую очередь в самом начале апокалипсиса. Свет фонарика выхватывал из темноты опустошенные полки, разбросанные пустые упаковки, пыль, накопившуюся за годы, прошедшие с тех пор, как мир рухнул. Шарль отметил следы чужого присутствия — недавние царапины на шкафчиках, отпечатки ног в пыли, на тех участках, где она скопилась особенно толстым слоем. Кто-то был здесь совсем недавно. Мысль была тревожной, но Леклер отогнал её — сейчас важнее было найти то, что могло спасти жизнь Оливера. Макс вернулся через несколько минут, держа в руках две деревянные планки, выломанные из какой-то мебели. Они были неровными, с торчащими гвоздями, но достаточно длинными и крепкими. — Это всё, что смог найти, — сказал он, демонстрируя свою добычу. — Пришлось разобрать шкаф в подсобке. Леклер кивнул и принялся за работу, вкладывая в неё всю сосредоточенность и точность, которыми обладал. Используя бинты, он закрепил планки параллельно друг другу, формируя каркас носилок. В качестве основы они использовали лабораторный халаты. Ферстаппен помогал, молча следуя указаниям Леклера — впервые между ними установилось некое подобие сотрудничества. Конструкция получилась хлипкой, но другого выхода не было — им придётся уповать на осторожность и удачу, которая, казалось, давно отвернулась от этого мира. Когда носилки были готовы, Шарль сел на пол, прислонившись к стене и закрыв глаза. Усталость навалилась внезапно, как тяжёлое одеяло, пропитанное влагой. Каждое движение давалось с трудом, веки словно налились свинцом. Но вместе с усталостью пришло и опасение — если он уснёт, кошмары вернутся, затянув его в водоворот воспоминаний. Он предпочитал бодрствовать, пусть даже ценой изнеможения. — Тебе следует отдохнуть, — сказал Макс, усаживаясь рядом, достаточно близко, чтобы ощущать тепло, но не настолько близко, чтобы нарушить личное пространство. — Я посторожу. Если что, разбужу. Шарль покачал головой, ощущая, как внутри нарастает сопротивление самой идее сна. Ферстаппен изучал его лицо в полумраке, словно пытаясь прочесть невысказанное, разгадать тайну, скрывающуюся за этими словами. — Твои кошмары... они связаны с городом? — спросил он осторожно. Леклер молчал долго, так долго, что Макс, должно быть, уже не ожидал ответа. Но затем из его горла вырвались слова, словно не подчиняясь разуму, словно часть его души, измученной молчанием, нашла выход: — В этом городе умерло всё, что делало меня человеком, — произнёс он глухо. Максу хватило такта не задавать вопросов, не требовать подробностей исповеди, которая, казалось, далась Шарлю с такой болью. Он просто кивнул и отвернулся, устремив взгляд на спящих товарищей, чьи лица в полумраке казались умиротворёнными, не тронутыми тревогами внешнего мира. — Я знаю, каково это, — произнёс он после долгой паузы. — Терять себя. Я был... другим. До всего этого. Леклер посмотрел на него, но Ферстаппен не поворачивал головы, не желая, чтобы собеседник видел выражение его лица. — У меня были жена и дочь, — продолжил он голосом, лишённым каких-либо эмоций, как будто он зачитывал сухой отчёт о чужой жизни. — В первые дни, когда всё только начиналось, когда люди ещё верили, что это временно, что правительство справится. Я был в командировке, когда пошли новости о странной эпидемии. Пытался вернуться домой, но дороги уже были перекрыты, города закрыты на карантин. Шарль молчал. Слова утешения казались бессмысленными в мире, где потери стали обыденностью. Поэтому он просто слушал, давая Максу возможность выговориться — возможность, которой, судя по всему, у того не было очень давно. — Я нашёл их дома, — голос Ферстаппена стал ещё тише, почти шёпот. — Дверь была выломана. Внутри... — он прервался, сглотнул, кадык дёрнулся на его горле. — Лучше бы я их не нашёл. Лучше бы навсегда остался с неизвестностью, с надеждой, что они где-то там, живые и ждущие меня. — Мне жаль, — произнёс Леклер, потому что больше нечего было сказать, потому что все другие слова казались пустыми и бессмысленными. Макс пожал плечами, словно сбрасывая невидимый груз, который давил на его плечи всем своим весом. — После этого я долго был... никем. Просто ходячим мертвецом с оружием, который ещё не понял, что умер. Не чувствовал ни боли, ни страха, ни усталости. Не знаю, сколько это продолжалось — дни, недели. Время потеряло смысл. Мне было плевать на мир, на людей… и на себя. Пока я не встретил Джорджа.