Гамаюн

Максим не любил Москву. Эти извилистые улочки и широкие многолюдные проспекты, расползающиеся по холмам в одному Богу известном хаотичном порядке. Купечество, когда-то так жадно облюбовавшее нагретые самоварными боками Тверские и Никольские, теперь переместилось на Китай-город и в район Патриарших прудов, загораживая своими отполированными бэнтли и ролс-ройсами и так непроезжаемые перекрестки. Это не Петербург, где в сыром туманном воздухе чахоточников, в черноводных реках и каналах разливается вечность. Максим никогда не был романтиком. Он из тех людей, кто может харкнуть на поребрик и вдавить ногой в асфальт промокший от горькой слюны бычок. Но даже он читал Гоголя и горячо почитал Достоевского в юности. Черт возьми. Разве Братья Карамазовы — не шедевр? Петербург был ему ближе, если отринуть флёр грязной интеллигенции. Интеллигентных людей в Питере — по пальцам пересчитать, в остальном, они такие же, как и везде. Разве что, менее падки на дешевые цацки и готовые продать кусочек души за сигарету в пять утра на Рубинштейна. Да, он и там успел побывать за свою распутную, но очень веселую молодость. Да он и сейчас молодой, разве нет? Кто-то однажды сказал, что после тюрьмы стареешь лет на двадцать, вне зависимости от срока, но Максим такого не ощущал. Только мышцы, когда-то упругие и плотные, готовые нести на себе его самого, его женщину и весь гребанный мир впридачу, теперь подводили в самый неподходящий момент. И прокуренные легкие хрипели, как старый патефон, но девчонкам такое нравилось. Не всем, но одной, Левин был в этом уверен, — точно. Когда-то он был всего лишь пацаном, выросшим во дворе-колодце среди старых теток. Пацаном, чей отец вместе с морозным зимним воздухом приносил с собой чекушку и сжатые в кулаки мозолистые руки, готовые вздернуть сына за шкирку и нехило приложить затылком о дверной косяк. Максим никогда не защищался. До определенного возраста. А потом как-то закрутилось, завертелось. Университет, гос. служба, первые друзья, первые отношения, первый неловкий секс на двухэтажной кровати и первые слёзы. Его семнадцать лет пришлись на лихие девяностые. Теневая экономика, барсетки и мятые доллары, распиханные по карманам. Вчерашние дети, глотнувшие свежего воздуха вседозволенности, дорвавшиеся до манящего, развращающего, запретного, с головой пустились во все тяжкие. А потом с кривой дорожки было не свернуть, хотя очень, очень хотелось. Он не был плохим парнем, всему виной, конечно, обстоятельства. Выбор, который он делал ежедневно на протяжение доброй половины жизни — выбор не подчиняться закону, а играть с ним, как с соксом, наполненным влажным песком. Подбрасывать, щуриться на солнце и с азартом ждать, когда он упадет на ногу, чтобы отбить и вновь подкинуть. Криминальные круги, наличка, которую он научился пересчитывать профессионально, по-бандитски. Большие деньги, грех, искушение и падение. Максим понял это слишком поздно, только когда осознал, что на ближайшие несколько лет его дом — это четыре стены, шконка и обоссанный толчок. Что теперь его хрупкое эго раскололось на тысячу осколков, как елочный шар, разбившийся об пол. В тюрьме он ждал письма, но их не было. Зато было много времени, чтобы все обдумать. Обида, горечь и разочарование от предательства — вот то, что подпитывало его внутренний огонь. Не погашенный, а тихо тлеющий долгие годы, как будто пожары в катакомбах. И когда он, наконец, освободился, пламя разгорелось с новой силой. Очередные съемки закончились, вечерняя Москва суетилась и готовилась ко сну. Работяги тащили свои уставшие туши домой к пухлым или тощим женам, противным спиногрызам и ютубу на телевизоре. Как будто бы программы уже никто не смотрел. — Чё встал тут, всю дорогу перегородил. Отойди. Запахло ладаном и сырой землей. Переливом звякнули оловянные серьги. Максим расслышал этот привычный звук через шум проезжающих машин. Холодный ветер обжег щетинистую щеку, а дым пошел куда-то не туда, так, что пришлось откашляться. — Куда прёшься, Геля? Здесь три метра справа и слева от меня. Тебе мёдом намазано? Левин посмотрел на часы и раздраженно отметил, что такси в это время дождаться так же нереально, как получить десятку от Тимофея Руденко. По меньшей мере, приятно было то, что Ангелина в таком же положении. Кармические законы никто не отменял. Ангелина Изосимова прожгла его спину взглядом и что-то зашептала под нос. Чтобы неповадно было. — Пойди за тобой лихо, да зайди в утробу, в брюхе поселись, да в кишках свернись. Да слова мои сбудутся и свершатся. Аминь. Левин оскалился и повернулся, стряхнув пепел на асфальт. — Не надоело ещё? Ты же знаешь, что не сработает. — Сработает не сработает, хоть рожу твою видеть поменьше буду. — Ангелина, — Максим то ли «выплюнул», то ли «протянул» это имя. — Не клюй мозг, я прошу. Иначе я не сдержусь. Она закуталась в шаль и промолчала. Слишком много всего было, что не стереть из памяти. И много сделано. Только глаза непривычно щиплет, быть может, от дыма. Время шло медленно. Пробки и не думали уменьшаться, обе машины застряли в десяти минутах от Гот-зала. Все участники предусмотрительно уехали раньше, тогда как колдун Максим Левин и колдовка Ангелина Изосимова непреднамеренно задержались. Левина вновь прополоскало в туалете после одиночной вчерашней попойки в лобби отеля. Ангелина проторчала в гримерке с полчаса, сражаясь с заевшей на сапоге молнией. Всё-таки жизнь, это пустая и глупая шутка, все верно сказал Пушкин. Или кто там. Максим забыл всю школьную программу примерно через полчаса после выпуска. Натянутая тишина между ними была громче всех вместе взятых звуков ночной Москвы. — Ты бы не курил столько. Скоро лёгкие выплюнешь. — Тебе есть дело? Может, ещё за мою пятку или задницу попереживаешь? — Идиот человек. И снова тишина. Левин стал нетерпеливо прохаживаться по лестнице. Из готического зала уже вышли все, кто может. Съемочная группа, как и большинство участников, москвичи, им не нужно проходить семь кругов ада с вызовом такси. Конечно, если бы Левин имел чуть более крепкие дружеские или хотя бы приятельские связи, можно было бы попросить себя подбросить до отеля. Только со всеми, кто там участвует, ему не по по понятиям даже за руку здороваться. Не то, что о чем-то просить. И барских привычек он еще не приобрел, так что никто его подвозить не собирался. — Проклятье! Чтоб им пусто было. Ангелина прошипела откуда из-за спины и гневно прижала телефон к уху, в попытке дозвониться до поддержки. Левин и бровью не повел. — За сорок минут не найти нормальную машину, да ещё так, чтобы она доехала. Черт бы их побрал. Понастроят барахла, расселят туда пол России и ни проехать ни пройти. Ангелина забормотала под нос, раскачиваясь на носках сапог. Голос в трубке что-то сочувственно ответил, но Изосимовой, как будто уже не было до этого никакого дела. Она привыкла решить проблемы самостоятельно. Максим снова прикурил, уже третью за полчаса. Тюремная привычка. Терпения у него было навалом, а ещё врожденное упрямство и твердолобость не давали закончить начатое на полпути. Честно, Гелю было даже жалко. Гот-зал сегодня выдался не из лёгких. Очередной провал, заниженные оценки от зрителей и душа, вывернутая наизнанку. Если она у неё вообще есть. Левину иногда казалось, что Изосимова — суккуб, запертый в теле консьержки. Видимо, на сегодняшний день происшествие с такси стало для нее последней каплей. Проторчав на ветру еще минут десять, Ангелина поджала губы, запахнула шаль и, стуча каблуками, раздраженно спустилась вниз. Максим заметил, что она дрожит. Вот тебе и баба-конь номер два. — Куда тебе? В отель? Ангелина, не оборачиваясь, быстро зашагала в сторону Басманного переулка. Еще не хватало, ждать помощи от пьяницы и уголовника. — Да стой ты, дура. Максим шикнул и спустился вслед за Изосимовой. Что-то в душе все же шевельнулось. Странно видеть, как такая непрошибаемая баба пасует перед мелкими неурядицами. Отчасти даже неприятно. Максим поймал себя на мысли, что такой она нравится ему гораздо меньше. — Чего тебе? Отпусти, — Ангелина зашипела, вырвав руку из цепкой хватки Левина. — Совсем крыша поехала? — Нам все равно вместе. Моя машина приехала. Пошли. — Я с тобой никуда не пойду, алкушник. Левин уставился на нее, как удав на мышь. Подождал пару секунд. Битва взглядов продолжалась недолго, пошел дождь. Он развернулся на носках и пошел к машине. Уговоры — не про Максима. Позвал один раз — больше предлагать не будет, не достойна. Слишком высокого мнения о себе. Ангелина натянула промокший платок выше на голову и вдруг остановилась посреди дороги. Слезы хлынули против ее воли, горячие потекли по щекам, смешиваясь с каплями дождя. Очень романтично, только ей было не до романтики. И так примерзкий день стал еще хуже. Хотелось только одного — оказаться дома, подальше от людей. Взять на руки своего кота и уткнуться лицом в мокрую шерсть. Отключить телефон, забыть про битву, про Левина, про Череватого и всех этих людей. От них тошнило и жгло в груди. Она простояла с минуту, собираясь с мыслями. Снова оказаться слабой перед этим человеком она больше не сможет, это недопустимо. Маленькая девочка внутри нее умерла уже давно, так, что ее труп зарос левкоями и ветреницей. Ангелина вздрогнула от резкого звука. Ей сигналил таксист. Стекло опустилось и из окна высунулась морда Максима Левина. — Будешь упрямиться или сядешь в машину? Он умел быть галантным, когда это было нужно. Умел ухаживать, располагать к себе. Такого притворщика и вруна Ангелина в своей жизни еще не видела. Неотесанный мужлан без принципов и сострадания. Ему что-то было надо, просто так бы не помог. Но выбирать не приходилось. Изосимова открыла дверь и села в машину, сдвинувшись на самый край. С мокрого платка текло, сапоги тоже промокли. Молния, так и не застегнутая до конца, болталась и мешала. Телефон заглючил от воды, попавшей на экран и в динамик. Она не заметила, что слезы все еще текли. Проклятая женская натура. Левин тактично отвернулся и уставился в окно на проезжающие мимо машины. Дождю не удалось смыть запах ладана и сандала. Что-то тяжелое и пряное, мускусное. Ей шло. — У тебя новые духи? Как-то странно пахнет, — Левин повел головой и посмотрел на Ангелину. Стрелки размазались, черная тушь отпечаталась под глазами. В целом, весь ее вид внушал жалость. И что-то еще, что Левин не смог проидентифицировать. — Что значит странно. У Ангелины всегда было два состояния: ярость и смущение. А в присутствии Левина она всегда испытывала оба одновременно. А еще у нее была забавная привычка — задавать вопросы с утвердительной интонацией. — Ну. Странно. Непривычно. — Тебе вообще что-то нравится? — А я сказал, что мне не нравится? Помолчали. — Ты сказал так, как будто недоволен. — А тебе какое дело, доволен я или нет? — Потому что ты отравляешь мне жизнь своим недовольством. Левин усмехнулся и покачал головой. — Баба ветрогонка. — Гопота. И снова молчание. Таксист забавно косился в переднее зеркало. Медленно, но верно, ехали в направлении отеля. Левин практически физически ощущал, что Ангелина дрожала. Пару минут боролся с собой, но стянул огромную и теплую кожаную куртку, повернулся. — Сними свое. Надень. — Мне от тебя ничего не надо. — Заткнулась бы уже, а. Не зли меня. Изосимова уничтожающе посмотрела. Ледяные пальцы сжали край платка. Она начала нерешительно его перебирать. Прошло пару минут. Левин выдохнул сквозь зубы, что-то сказал вполголоса и накинул на нее куртку. Невыносимо. Ехали полчаса в тишине. В машине стало влажно, окна запотели. Ангелина, казалось, отогрелась. Куртка Максима Левина пахла кожей, парфюмом и коньяком. А еще дымом. Изосимова вытерла потекшую тушь тыльной стороной ладони, посмотрелась в зеркало заднего вида. — Не поможет. — Раньше не жаловался. — То было раньше. Таксист пригладил усы и хохотнул. Чего только не повидаешь в этой Москве. — Милые бранятся, только тешатся. Левин и глазом не моргнул. Ангелина насупилась и как будто стала в три раза меньше. Если бы было можно, она бы втекла в кресло и слилась с текстурами. — Слушайте, ведите машину, а. Не то, глядишь, покалечитесь завтра где-то. Али кирпич на голову упадет. — Изосимова, не порти мне рейтинг в такси. Я его годами зарабатывал. — Ой-ой-ой. Дорога до отеля для обоих была мучительна и невыносима. Левин хотел побыстрее добраться до номера, чтобы, наконец, опрокинуть рокс виски со льдом. Ангелине же хотелось в горячий душ и под одеяло. От такой компании обоих потряхивало. Груз не решенных вопросов, не сказанных слов, не выплаканных обид лежал на них, как могильный камень. И хочется, и колется. Машина, наконец, доехала. Максим не удосужился открыть Ангелине дверь, только хлопнул своей. Дошли до лобби. — Какой этаж? — Пятый. — Мой. В лифте напряжение усилилось. Тонкие электрические разряды противоположных энергий сталкивались и потрескивали. Замигала лампочка. Вышли, постояли. Изосимова сняла куртку и пихнула Левину в руки. — Ну что, зайдешь? Максим оскалился, но как-то беззлобно. Хотя изначально вложил в эту фразу всю издевку, на которую только был способен. Ангелина вспыхнула. — Приду только к тебе на могилу, — она ядовито прошипела и зашагала к своему номеру. За все время битвы это было самое продолжительное их взаимодействие. Впереди еще половина сезона, большой летний перерыв. Обоим было жалко расставься с такой важной на данный момент частью жизни. Но силы исчерпаны, всем был нужен отдых. И время, чтобы разложить все по полочкам.