Темнота вокруг

Голубоватые отсветы скачут по потолку и стенам, свет фар, просочившийся сквозь пластиковые жалюзи, бьет по глазам, и Леон жмурится, отворачиваясь, трет лоб кулаком. Из динамиков телевизора плещет смех — одно из многочисленных ночных ток-шоу с искусственным, словно пластиковым, ведущим, которое Леон не смотрит, однако не выключает телевизор. В тишине становится совсем паршиво, а наигранная болтовня ведущего в оранжевом пиджаке и фаянсово белой улыбкой хотя бы немного отвлекает. В сочетании с алкоголем помогает хоть немного забыться. Леон подносит бутылку ко рту, делает глоток; дешевый бурбон обжигает горло, оставляя на губах сивушный привкус. Напиваться до полного отключения сознания Леон не может и не умеет, вот и пьет тихо, понемногу, балансируя на границе сна и реальности; на обеих сторонах одинаково погано. Леон упирается локтями в колени, согнув спину под тяжестью усталости и вины. Если он не спит, то вспоминает: Луиса, Краузера, того полицейского, которого обезумевшие жители деревни сожгли заживо. А если получается уснуть, то видит их: обезображенного плагой Джека, Луиса, посеревшего, с ввалившимися глазами, с тлеющей сигаретой в посиневших губах. Что бы Луис ни сделал, он не заслуживал такой смерти; нельзя было оставлять его там. А Краузер… Леон трет лицо ладонью. Краузер же знал, что вирусы делают с людьми, но все равно согласился. Сложно представить, что же он чувствовал после отставки, если позволил ввести себе в кровь эту дрянь. Джек мог умереть; мог сойти с ума, превратиться в монстра, как Хильда Идальго, однако такой исход для Краузера был предпочтительнее, чем отстранение от службы. Должно быть, Джек ощущал себя преданным, потерянным… и, должно быть, винил в случившемся Леона. После Раккун-Сити Кеннеди считал себя опытным и знающим, однако инциденты в Южной Америке и в Испании показали, что все может быть еще дерьмовее, чем в Раккун-Сити. Ада была там; и в деревне, куда привезли дочь президента. Может, и в случае с Идальго она тоже замешана?.. Мысли об Аде отзываются ломотой во всем теле, Леон ложится на диван, глядя в потолок, по которому скачут пятна света и тени. За время их разлуки он успел привыкнуть к тому, что Ада исчезла из его жизни, однако она врывается в его реальность с нежностью разрывной пули, и вновь пропадает, легко, словно золото Лепрекона. Непонятно даже, встречал ли Леон ее на самом деле, или Ада ему привиделась. Пожалуй, лучше бы она в самом деле была порождением воображения, плодом фантазий; тогда было бы не так мерзко от того, чем Ада вынуждена заниматься. Это в Раккун-Сити все было неясно и запутано, а в деревне Ада занимала конкретную сторону; ту, по чьей вине все произошло. Леон измученно прикрывает глаза; по-хорошему ему следовало задержать Аду Вонг, предъявить ей обвинения и допросить; наверняка ей многое известно. Однако для этого нужно поймать и обезвредить Аду, а Леон раз за разом позволяет ей уйти. По губам скользит тень усмешки; каким, должно быть, наивным дураком считает его Ада. Впрочем, он и есть наивный дурак. Чего он ждет? На что надеется? Через Аду была возможность выйти на всю сеть био-террористов и их агентов, только едва ли бы ей позволили говорить, попади она под правительственный надзор. А сама Ада не готова дать показания против людей, готовых уничтожать населения целых городов. У Ады легко получается настоять на своем; Леон так пока не умеет. Поэтому он почти месяц не выходит из квартиры, пьет и питается одним фаст-фудом. Нет желания выйти на пробежку в парк, элементарно не хватает сил, чтобы сходить в душ или закинуть вещи в стиральную машину. Нахера это все? Как бы Леон не старался, что бы ни делал, все равно найдется какой-нибудь психопат, который распылит агрессивный вирус в воздухе, и люди снова будут умирать. Леон переворачивается на бок, смотрит на экран телевизора, но едва различает, что там происходит: мерцающие цветные пятна скользят из угла в угол, вспыхивают и гаснут, и в брызгах пикселей Леон видит отражение огня, пожирающего Раккун-Сити. Сколько тогда погибло?.. И Шерри… она же видела, что стало с ее отцом. От такого и взрослому не оправиться, что говорить о ребенке. А Эшли?.. Промах Леона, что Эшли все же заразили Лас-Плагас; неважно, что стало бы с Кеннеди, он должен был спасти дочь президента, а в итоге Эшли выжила благодаря удаче… и Луису. А Леон бросил его там, в гнезде Лас-Плагас, среди психов и фанатиков. Краузер заслужил быть похороненным как солдат своей страны. А Ада… Ада же понимала, на кого работает, чей заказ выполняет. Но снова ушла. Бетонная тяжесть заполняет все тело, не верится, что еще недавно Леон был способен отбиваться от культистов. Куда делись все силы? Остались в руинах деревни? Или оставили Кеннеди, когда Эшли оказалась в безопасности? Второго похищения президент не допустит, однако не только Эшли может оказаться под угрозой, целью может стать дочь другого влиятельного политика, или предпринимателя; или агента ФБР. Всех не спасти и не защитить; стоит ли жизнь Эшли Грэхем больше, чем жизни полицейских, замученных сектантами? Леон тяжело выдыхает, воздух, густой и тягучий, словно смола, распирает легкие; ребра ноют, кружится голова — не то от алкоголя, не то потому, что Леон со вчерашнего дня ничего не ел. Он почти не встает с дивана, хочется только лежать, хотя краем сознания и понимает, что бесконечно прятаться от мира не получится. Леон и не сможет: за Джека Краузера, за Луиса Сера он должен, обязан бороться дальше. Исследования Луиса неоценимы для фармакологии, а Краузер… о нем уже один раз забыли, и Леон не допустит, чтобы о Краузере помнили только как о террористе и наемнике. Это… самое малое, что Кеннеди может сделать для лейтенанта. Ада… с этим сложнее; если она не захочет, Леон ничего не сможет сделать. Черт, он бы вывез ее из Раккун-Сити, спрятал бы, чтобы никто их бывших партнеров не нашел Аду, только ей это не нужно. Тогда чего она хочет? Денег? Если все в мире покатится к черту, то долларами можно будет только подтереться. Но Леон не верит, что Ада искренне предана тому, кто отправил ее в логово Саддлера, иначе… иначе зачем она помогала Леону? Ради забавы? Так Леону не смешно. Хочется выть и сбивать кулаки в кровь от того, что, несмотря на спасение Эшли, Леон чувствует себя разбитым и раздавленным, бесконечно виноватым перед Луисом за то, что выжил, и слепым, потому что не знал, не видел, как хреново было Краузеру.