Стихийное притяжение. Тайны Алфеи.

Аурелия

Я проснулась от жара — шелковая майка прилипла к телу, и только через секунду я поняла, что прилипла она вовсе не ко мне одной. Я лежала вплотную к оголённой груди Ривена. Под шеей у меня была его рука, согнутая так, что он обнимал меня за плечи. Головой он сопел мне в макушку. А вторая рука… Залезла под майку. Его ладонь лежала на животе — горячая, уверенная. Пальцы, чуть шершавые от тренировок, лениво поглаживали кожу. Инстинктивно. Идеально попадая в чувствительные точки. Я почувствовала, как он просыпается ещё до того, как он действительно проснулся. Ягодицами. Которые, увы, что-то твёрдое в этот момент явно подталкивало вперёд. Я попыталась чуть сдвинуться. Осторожно. Но он машинально провёл рукой по животу, прижав меня к себе плотнее и уткнувшись в шею, вдыхая мою кожу. Я задержала дыхание. Внизу живота расползлось предательское тепло. Мерлин, что там я говорила о котиках? Что надо вспоминать в такие моменты? И тут его рука пошла ещё выше. Большой палец скользнул вдоль нижнего края груди, и я вздрогнула. — Ривен… — выдохнула я, хрипло, неуверенно. — Ривен… — Ммм?.. — он спал. Точнее полуспал. Но его движения становились всё наглее, а я — всё слабее. — Ривен, убери руки… — выдавила я. Хотя на самом деле… совсем не хотела, чтобы он это делал. Он аккуратно отдёрнул ладонь и издал стон разочарования. — Прости, Булка… — пробормотал он мне в шею. От его голоса я поёжилась. — Доброе утро. — Доброе утро, извращенец. Надеюсь, между нами просто завалялся банан? — Что?.. — он всё ещё дремал. — А банан тут при чём? — Я просто собираюсь проверить, что упирается мне в зад. И если это не банан — я закричу так, что сбегутся все соседки. — Во-первых, это не банан, это физиология. Такое бывает, представляешь? — он зевнул. — Во-вторых… ты правда хочешь, чтобы по блоку пошёл слух «мы нашли их голыми в одной постели, представляешь?» Я хихикнула. Он развернулся на спину, но руку из-под моей головы не убрал. Наверное, уже затекла. Я повернулась к нему лицом: — Как спалось? — Думаю, всё моё тело продемонстрировало тебе качество моего сна, — ухмыльнулся он, не открывая глаз. А потом всё же посмотрел на меня. Опустил взгляд… и взвыл: — Да что ж ты творишь, Булка! — Что?.. — я не поняла. А потом посмотрела вниз. Майка сместилась. Лямки прикрывали только соски, всё остальное — на показ. Я с визгом нырнула под одеяло. — Ничего страшного, — мелодично рассмеялся Ривен. Он положил руку на мою шею, поверх одеяла, и поцеловал в макушку через ткань. Слишком нежно. Я вылезла только тогда, когда почувствовала, как кровать выгнулась без него. Вынырнув глазами из-под одеяла, я застала его в момент потягивания. Спина, плечи, пресс — всё освещалось утренним светом. Татуировка на руке казалась почти синей. — Кто ещё из нас извращенец, красотка? Я хотя бы не пялюсь так демонстративно, — ухмыльнулся он, даже не оборачиваясь. — Я не пялюсь! — пробурчала я. — И даже если… то это не считается! Не после ночного облапывания. Он резко развернулся, встал на колено и навис надо мной. — Так ты хочешь уравнять счёт? — он улыбался по-настоящему, с весельем. Его рука мягко вытащила мою из-под одеяла и положила на свою грудь, потом провела по прессу. Я не могла оторвать взгляд. Ни от его тела. Ни от него. Но потом одёрнула руку: — Какой же ты придурок! Я снова упаковалась в кокон из одеяла и отвернулась к окну, но, конечно, улыбалась. — Я знаю, что тебе понравилось, сладкая попка, — пропел он и вышел в душ.

Ривен

На завтрак я пришёл последним. Что, впрочем, уже стало доброй традицией, почти ритуалом. Как будто я даю миру шанс подготовиться к моему величественному появлению. За столом уже сидели все. И Булка. В своей огромной худи, с растрёпанным хвостом и выражением, которое ясно говорило, чтобы ее никто не трогал до первой чашки кофе. Я прошёл мимо, специально задев её своим плечом. Легонько. По-соседски. Как делал каждое утро и также каждое утро получал ворчливый пинок. Она даже не вздрогнула. Проклятье, она уже адаптировалась к моим методам. Это плохой знак. — О, великий разрушитель дисциплины пожаловал, — фыркнула Муза. — Кто бы мог подумать. — Осторожно, — сказал я, усаживаясь рядом с ней. — Я разрушу тебе утреннее хорошее настроение своим существованием. — Поздно, я уже глотаю кашу от Терры. Это полный отстой. Так что переживу, — шепнула мне Муза и протянула чашку. — Пей. Без кофе ты как палка для тренировок на полигоне — большая, с щепками и дурным характером. — О, поэтично. А про большую — это ты особенно метко попала — подмигнул я, делая глоток. — Приятно знать, что даже в твоих дурных метафорах я так прекрасно сложен. — Ты, как всегда, невероятно отвратителен в своей пошлости, но все же с тобой уже даже как-то привычно, — добавила Флора, улыбаясь. — Лестно, — я подмигнул ей. — Значит, я уже стал частью семейного комфорта. Следующий шаг — тапочки и халат? — Что-то ты сегодня подозрительно… сияешь, — пробурчала Ари, уткнувшись носом в свою тарелку. Голос был сонный, но я поймал лёгкую, едва уловимую нотку — ей нравится эта возня. Ей приятно, что нас много. И что мы смеёмся. Нравится, что я в центре этого насмехательства. Чёрт, а ведь и мне это нравится. — Он не сияет, — фыркнула Муза. — Он просто ещё не пришёл в себя после вчерашнего изображения из себя добродушного соседа, выпроводившего твоего нового друга и прочитав ему лекцию о предохранении, точно вам говорю. — Враньё, — я отрезал, отламывая кусок её булки. — О предохранении и слова не было. Все было тихо и культурно. Я же должен оберегать наше с вами уютное гнездышко? Тем более, после ночи, в которой я был официально облапан. Я кивнул на Ари. Та поперхнулась соком. Идеально. — Заткнись, — выдохнула она, не глядя, и её уши покраснели. Прелестно. — Ой-ой, — протянула Аиша, обводя нас обоих взглядом. — Что-то тут пахнет не то кофе, не то… интимными подробностями. Страшно. — Да-да, страшно, как интересно! — тут же подхватила Флора. Тадааам, невидимый пульверизатор с красной краской на щеках Ари был запущен. Потрясающее зрелище. — Умри, — буркнула Ари, не глядя на меня, и все захихикали. — Я просто коплю его грехи в отдельную папочку. В один прекрасный день устрою презентацию. Со слайдами. — Я буду в первом ряду, честное слово, Аричка — засмеялась Терра. Не пойму, что у нее за странные фетиши на коверкание имен? Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как глупая, широкая ухмылка расползается по лицу. Всё было идеально. Шумно, тепло, как будто все эти люди действительно стали чем-то вроде… своих. Даже я. Особенно я. Я ловил взгляд Ари, ловил её сдержанную улыбку, и внутри что-то глупо и мощно ликовало. Будто после долгой игры я наконец-то получил право занять это место за их столом. Не как гость. Пока скорее как часть мебели. Той самой, которую ругают, но без которой уже скучно и не обойтись. И меня сейчас это вполне устраивало. А потом Стелла положила нож. Не вилку. Нож. Даже как-то значимо это показалось в последствии. Тихо, но с таким металлическим лязгом, что разговор сам собой замер. — Ривен, — сказала она. Голос был ровным, холодным, как лёд в стакане, который только что поставили перед тобой вместо воды. — Моя королева? — я поднял бровь, ещё не теряя игривого тона. Ошибка. — Перестань, — она отрезала. — Просто… перестань притворяться, что всё это так мило и безобидно. Будто ты тут свой, а не тот, кто устраивал тут пьяные драмы в коридорах. Будто не ты полгода ходил, как зомби за Беатрис, выполняя любой её каприз, лишь бы она удостоила тебя взглядом. Тишина упала тяжёлым, плотным одеялом. Даже Муза перестала жевать. — Стелла, — тихо сказала Флора. — Не надо. — Надо, — парировала Стелла, и её взгляд стал острым, как только что отточенный клинок. — Он ведёт себя так, будто с него смыли все прошлые грехи. Будто не он подставлял Блум, потому что ему было плевать на ее чувства. Будто он не перетрахал половину этой долбанной школы. Будто не он пропадал на трое суток в запое, а потом его находили в таком состоянии, что даже целители, не знали, с чего начинать лечение. Каждое слово било точно в цель. Не просто в прошлое. В самое его нутро. В те ночи, которые я и правда старался забыть. Я чувствовал, как каменеет лицо. Как исчезает та дурацкая улыбка. — Вот как, — я произнёс, и мой голос прозвучал странно отстранённо, будто это говорил кто-то другой. — А я-то думал, мы тут завтракаем, а не устраиваем суд. Моя ошибка. — Это не суд, — её голос дрогнул, выдавая какую-то свою, чужую боль. — Это просто… напоминание. Что нельзя вот так взять и стереть всё, что было. Особенно когда это было у всех на виду. Особенно когда из-за этого страдали другие. Я встал. Медленно. Чтобы не выдать, как всё внутри сжалось в один тугой, болезненный комок. Не смотрел на Ари. Боялся увидеть в её глазах то же самое: разочарование и страх. — Понял. Принял к сведению, — я кивнул, глядя куда-то в пространство над головой Стеллы. — Спасибо за… исторический экскурс. Аппетит, правда, немного пропал. Я развернулся и вышел. Не хлопнул дверью. Не сказал ничего колкого. Просто вышел в пустой, холодный коридор. И самое мерзкое было не в словах Стеллы. А в том, что она была права. Я и правда забылся. Позволил себе поверить, что эти утренние смешки, эти подколы, эта тёплая, сонная Ари в моей толстовке — это новая реальность. Что прошлое осталось там, где ему и место. Но прошлое, как оказалось, никуда не делось. Оно просто ждало за углом, притаившись. И стоило мне расслабиться, улыбнуться, почувствовать себя… нормальным — оно вышло и безжалостно напомнило: «Ты — это твой самый грязный поступок. И этим поступком ты будешь дышать всегда». Я шёл по коридору, и в груди была не злость. Пустота. Знакомая, выщербленная, как старое русло реки, по которой давно не течёт вода. Та самая, что всегда напоминает: ты можешь сколько угодно притворяться своим, но ты всегда будешь тем, кого когда-то принесли сюда на руках, всего в крови и синяках, потому что сам он идти уже не мог. И никакое количество спасённых подруг, никакие ночи, проведённые рядом с кем-то, кто боится темноты, этого не изменит. Потому что плохое — оно всегда ярче. Оно всегда кричит громче. А тихие попытки стать лучше — они остаются шёпотом. Который никто не слышит.

Аурелия

После того как за Ривеном закрылась дверь, тишина повисла плотной, липкой пеленой. Та самая, что наступает после взрыва, когда в ушах ещё звенит, а дым уже начал рассеиваться, обнажая руины. Мы жевали. Молча. Как преступники, случайно оказавшиеся не на том месте преступления. — Эм… — Аиша, конечно, не выдержала первой. — Каша сегодня… особенно кашеобразная. В смысле, хорошая. Муза фыркнула, но без обычного огонька. Терра уставилась в тарелку, будто в ней был зашифрован ответ на все вопросы. Флора смотрела то на Стеллу, то на меня, взглядом, полным немого вопроса: «Ну и что теперь делать?» Стелла сидела недвижимо, как ледяная статуя, выточенная из обид и утреннего кофе. Но я видела — её пальцы чуть дрожали, сжимая салфетку. — Что это было, Стелла? — спросила я тихо. Голос прозвучал громче, чем я ожидала, в этой гробовой тишине. Она медленно подняла на меня взгляд. В нём не было злости. Только усталая, горькая пустота. — Срыв. Дешёвый и некрасивый, — признала она. — Я злилась. Но не на него. Ну, не только на него. — На кого тогда? — не отступала я. — На жизнь. На время. На то, что некоторые могут просто взять и начать заново, а у других прошлое тянется за ними, как хвост из грязи. — Она отпила воды, будто смывая со рта горечь. — Прости. Это было нечестно по отношению к нему. Особенно сейчас. — Зато правдиво, — тихо, но чётко сказала Терра. — Нельзя делать вид, что чего-то не было. Особенно такого. — Так о чём речь? — я отодвинула тарелку. Интуиция, та самая, что всегда шептала мне об опасности, теперь гудела тихой тревогой. — Что он сделал такого, что даже спустя время это всё ещё… ранит? Девочки переглянулись. Молчание длилось секунду, две. Как будто они решали, стоит ли открывать эту дверцу в прошлое, за которой, я чувствовала, скрывалось нечто большее, чем просто пьяные дебоши. — Он… был причиной одного из самых тяжёлых периодов для Блум, — наконец начала Аиша, подбирая слова. — Когда она только попала сюда, из мира без магии, она и так была белой вороной. А потом по школе поползли слухи, что она… подкидыш. Что её настоящие родители бросили. В нашем мире это клеймо. Позор. — И кто пустил эти слухи? — спросила я, хотя уже догадывалась. — Беатрис, — твёрдо сказала Муза. — Но информация пришла от Ривена. Он был с ней тогда. И в какой-то момент, то ли в пылу ссоры, то ли просто чтобы понравиться, проболтался. Выдал её тайну, которую Блум доверила Скаю и ему как другу. У меня в груди похолодело. Предательство доверия. Я знала, каково это. Не понаслышке. — Блум несколько недель была под перекрёстным огнём, — голос Флоры дрогнул. — Насмешки, намёки, одиночество. Она только начала привыкать, а её снова вытолкнули на самое дно. И всё из-за болтливости того, кого она считала… ну, уж точно не врагом. — Он потом извинялся, — быстро добавила Терра, как будто защищая не его, а моё представление о нём. — Пытался всё исправить. Но слова, как перья из разорванной подушки — разлетелись, и не соберёшь. Я слушала, и внутри всё медленно переворачивалось. Это было слишком знакомо. Слишком близко. Только в моём случае это были не недели. Это были годы. Годы, когда я была тем самым «подкидышем» из чужого мира в Вальтеро. Годы, когда каждый взгляд, каждое слово было либо жалостью, либо лезвием. И всё из-за такого же чужого, наглого мальчишки, который решил, что моё прошлое — отличная валюта для поднятия своего статуса. — Мерлин… — выдохнула я, потирая виски. — И после этого вы все… здесь? С ним за одним столом? — Он менялся, Ари, — тихо сказала Муза. — Медленно. Со срывами. С откатами. Но менялся. Он вытащил меня из-под обломков одной операции с ведьмами крови, когда я уже почти не дышала. Он даже не раздумывал. Он месяцами отрабатывал каждую свою ошибку перед Блум, выполняя любую её просьбу, даже самую унизительную. Молча. — Но это не отменяет того, что было, — холодно резюмировала Стелла. — И я… я не могу это просто забыть. Потому что он был не просто пьяным идиотом. Он был тем, кто рушил хрупкие вещи вокруг. Мои отношения со Скаем не пережили того периода. Не напрямую из-за него, но… он был частью ядовитой атмосферы, в которой всё и треснуло. И теперь видеть, как он… как он просто сидит и улыбается, как будто у него нет этого груза за спиной… Она замолчала, сжав губы. И вот оно, настоящее ядро. Не ненависть. Ревнивая, горькая боль. Ей больно, что он, казалось бы, освободился. А она — нет. Она застряла в прошлом, где была принцессой со своим принцем, а теперь — просто Стелла, которая боится снова открыться, потому что помнит, как это больно, когда мир рушится из-за чужих глупостей. Я смотрела на неё, и моя способность чувствовать чужие эмоции, хоть и приглушённая, отозвалась тихим эхом её тоски. Она не злодейка. Она — ещё одна сломанная девочка в этой школе, которая просто указала на слона в комнате. На слона по имени «Прошлое Ривена». И этот слон теперь тяжело дышал и у меня в голове. С одной стороны: картины из Вальтеро. Унизительные шёпоты за спиной. Одиночество в толпе. Калеб, пользующийся моей уязвимостью. И Ривен, стоящий в этом ряду как тот, кто мог так же предать, выставить на посмешище, использовать боль другого как разменную монету. С другой стороны: его рука, твёрдо держащая мою в кромешной тьме ночного кошмара. Его спина, заслонившая меня от теней в теплице. Его смех, грубый, но настоящий, и тишина, которая между нами никогда не была неловкой. Он не обещал мне рай. Он даже не обещал быть хорошим. Он просто был рядом без условий. — Ты не обязана смотреть на него нашими глазами, — повторила Стелла, словно угадав мой ход мыслей. — Твоё право — видеть в нём того, кто перед тобой сейчас. Просто… просто знай историю. Чтобы, если что, не быть застигнутой врасплох. Я кивнула. Голова гудела от противоречий. — Спасибо, — сказала я тихо. — За честность. Даже если она… неприятная. Вставая из-за стола, я ловила на себе взгляды. Сочувствующие. Настороженные. Любопытствующие. Они не знали, что делать с этой информацией. Как и я. Я шла в свою комнату, и в ушах стоял гул. Гул от голосов из прошлого — и своих, и чужих. Гул от вопроса, на который не было лёгкого ответа: можно ли доверять тому, чьи руки сейчас кажутся безопасными, если вчера они разбрасывали камни? И самый страшный вопрос: а что, если я, с моим грузом собственных шрамов, просто отчаянно хочу верить в сказку о втором шансе? Не для него. Для себя. Потому что если даже он может быть тем, кто держит за руку в ночи, то, может быть, и я… я тоже могу быть кем-то, кого не нужно бояться? Дверь в мою комнату была приоткрыта. Внутри — пусто. Кровать и диван были ровными, безмятежными. Как будто никто на них не спал, не дышал, не пытался найти убежище. Я прикрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Прошлое — оно ведь не уходит. Оно просто встраивается в фундамент. И от того, насколько он прочен, зависит, выдержит ли то, что мы пытаемся построить сейчас. А я всё ещё не знала, на чём стоит мой собственный фундамент. И его — тем более.

Ривен

Сначала я решил, что просто не выспался. Опять. Голова гудела так, будто внутри засел разъярённый шершень и бился о череп изо всех сил. Я выпил кофе. Потом второй. Без толку. Только подкатила тошнота — липкая и знакомая, что всегда приходила вместе с провалами в памяти. Только сейчас это были не провалы. Наоборот. Что-то прорывалось наружу. И я не уходил. Потому что в какой-то момент понял — не могу. Мне нужно было дослушать это. Даже, скажем, досмотреть. Поймать обрывки, которые мой мозг так старательно вычёркивал годами. Это был не просто шум в голове, а будто чей-то зов. Глухой, настойчивый, исходящий не из ушей, а откуда-то из-под рёбер. Оттуда, где всегда сидела пустота после потери отца. Я закрыл глаза. Всего на секунду. И меня отбросило назад. Вспышка. Женщина в струящемся свете, будто одетая в само сияние. Не в белом — в золотом. Волосы — как расплавленный металл, лицо невозможно разглядеть, оно было то ли слишком прекрасным, то ли слишком страшным. Она стояла в лесу, но лес был не из деревьев — из теней и лучей. И её голос… он звучал в голове, минуя уши. Голос, в котором сплелись шёпот отца и звон разбитого стекла. «Ты не можешь забыть то, что спрятал сам. Ключ в замке. Птица в клетке. Она проснётся, и тьма придёт на зов. Ты должен вспомнить… прежде чем она вспомнит сама…» Я дёрнулся, как от удара током. Открыл глаза — и увидел не парк, а потолок. Оказался на спине в холодной, влажной траве. Руки дрожали мелкой, предательской дрожью. Лоб был мокрым, а во рту стоял вкус меди и страха. Знакомый вкус. Вкус забытых воспоминаний. Зажмурился снова. Не от страха, больше от ярости. Потому что это было вторжение. Потому что кто-то или что-то копался в моём мозге, как в старом сундуке, и я ничего не мог с этим поделать. И тогда пошли картинки. Обрывочные. Рваные. Как клочки дневника, вырванные и развеянные ветром. Картинка первая. Я, лет семи. Сижу на ковре у ног отца. Он держит не книгу — ветхий, кожистый свиток. На нём — изображение птицы, объятой пламенем, и дракона, сплетённого с ней в странном, почти танцующем противостоянии. — Это Сирин, Рив, — его голос был глухим, усталым. — Не богиня. Страж. Тюремщик. Та, что держит равновесие. Тот, кто рядом с ней… один всегда будет рядом. Кто не предаст. — Это ты? — спрашиваю я, и в голосе детское доверие. Отец смотрит на меня. В его глазах — не боль. Ужас. И вина. — Своего рода, сын, это просто сказка… своего рода… Картинка вторая. Резкий переход. Запах сырой земли и дорогих духов. Чёрный зонт. Дождь. Я в дурацком, тесном чёрном костуме, стою у свежей могилы. Гроб закрыт. «Несчастный случай на раскопках», — сказали. Не показали тела. Не дали никаких объяснений. Мама — далеко, её держит под руку какой-то мужчина с гладким лицом. Мой будущий отчим. Мне пятнадцать. И я не плачу. Я горю изнутри. Потому что он ушёл, не договорив. Потому что он оставил меня с этой чёрной дырой в груди и с ощущением, что погиб он не просто так. Что это было за молчание в его последнем звонке? Что за шёпот в трубке: «Рив, если что-то случится… ищи…»? Что, Мерлина ради, мне искать? Кого? Я открыл глаза. Дышал рвано, как после спринта. Ладони впились в землю. Мозг, отключивший на время эмоции, начал щёлкать фактами, как патронами в обойме. 1. Ари. У нее странная магия. Все стихии сразу. Это не норма. Это даже не редкий дар. Это — аномалия. Сбой в системе. 2. Блум. В ней — Пламя Дракона. Древняя, почти мифическая сила, о которой отец говорил в тех же легендах, что и о Сирин. Две аномалии в одной школе. Слишком много для совпадения. 3. Нападение в теплице. Те твари охотились не просто на фею. Они высасывали эмоции, силу. Как будто кто-то проверял её на прочность. Или искал что-то конкретное. 4. Записки под дверью. Её плюшевый мишка, который таинственно исчезал и возвращался. Кто-то следил. Изучал. И хотел, чтобы она знала — за ней следят. 5. Видение. Сирин. Здесь, в Алфее. Явилась мне и Ари, похоже. Может быть она связала нас? 6. Отец. Он знал. Он что-то искал, что-то охранял. И его смерть… была ли она случайностью? Или его заткнули, чтобы он не заговорил? Логика, холодная и безжалостная, выстраивала цепь. Недостающее звено было в двух лицах. Розалин. Её внезапный, пристальный интерес к Ари. Её странные, почти испытующие взгляды. Она не просто директор. Она учёный. И аномалии её интересуют больше, чем студенты. Беатрис. Она всегда была рядом. К тому же, дочь Розалин. С её связями, её умением выведывать чужие секреты и использовать их как оружие. Она была рядом с Розалин. Она была рядом со мной, когда я был слаб и болтлив. Хорошо, что в момент появления Ари в Алфее — я был уже дальше края земли от Беа. В груди что-то сжалось, ледяное и тяжёлое. Предчувствие. Я полез в карман за сигаретой, но рука дрогнула. Если всё это не паранойя… если эти обрывки правда… то Ари — не просто девушка с проблемами. Она — центр чего-то огромного и древнего. И её уже втянули в эту игру, даже не спросив. А я… я оказался рядом. Сначала по случайности. Потом — потому что уже не мог уйти. Потому что в её присутствии эта чёрная дыра внутри становилась… тише. И теперь выяснялось, что эта тишина могла быть затишьем перед бурей. Я поднялся с земли, отряхнулся. Голова всё ещё гудела, но теперь это был гул не боли, а сверхнапряжённой мысли. Мне нужно было время. Пространство. Чтобы разобраться в этом дерьме, не наводя на неё лишней тени. Пока что лучшая защита — сделать вид, что ничего не происходит. Что я просто обиделся и зализываю раны. Пусть все думают так. Пусть даже она. Я посмотрел в сторону нашего общежития. Она там. Возможно, всё ещё разбирается в утренней сцене, в словах Стеллы, в моём прошлом. Пусть разбирается. Пока что её страхи должны быть простыми и человеческими. Обо мне. О доверии. О прошлых ошибках. Настоящие монстры, как выясняется, могут оказаться куда древнее и страшнее. И против них мои прошлые грехи — просто детские шалости. Я развернулся и пошёл в сторону библиотеки. Не за утешением. Кто я такой, чтобы искать такое в библиотеке, а? За оружием. Отец оставил после себя не только боль. Он оставил книги и сказки. Я годами избегал их. Теперь пришло время открыть этот ящик Морганы. И если в нём окажутся ключи к тому, как защитить её… то чёрт со всем остальным. Даже с моим собственным покоем. Даже с призраком отца, который, похоже, смотрит на меня сейчас из каждой тени. Ведь если я прав, то его смерть — и её появление здесь — связаны одной и той же нитью. И эта нить ведёт прямиком к той самой птице в клетке, которую пора выпускать. Хотел я того или нет.

Аурелия

Я не планировала засыпать. Совсем. Просто прилегла «на пять минут», чтобы дать отдохнуть глазам и разгрузить голову, в которой гудел целый рой ос: обрывки утренних фраз, холодный взгляд Стеллы, его спина в дверном проёме и этот противный, щемящий комок под рёбрами — смесь жалости, злости и какого-то предательского понимания. Закрыла глаза. И мир рухнул вниз. Это был странный сон. Как будто что-то глубоко внутри, под всеми слоями памяти и страха, дрогнуло и потянулось натянутой струной. Я стояла босиком на холодном, влажном камне. Круглый зал без крыши. Надо мной не просто небо — вселенная, ускоренная в десятки раз. Звёзды рождались и гасли, тучи неслись в бешеном танце, день и ночь мелькали, как страницы в руках невидимого великана. Воздух был густым, тяжёлым, пахнущим озоном после грозы и… пылью веков. В центре — высеченный в полу символ. Тот самый. Тот, что мерещился в кромке старой книги. Теперь он пылал изнутри тем самым голубоватым, древним светом, что исходил от колонн. Колонны не держали потолок. Они, казалось, держали само небо от падения. И из каждой, будто прожилки в мраморе, струился этот свет — пульсирующий, живой, дышащий. И тогда меня накрыло узнавание. Я здесь уже была. Не во сне. Наяву. Тело вспомнило раньше разума: ощущение шершавого, нагретого за день камня под босыми пятнами. Гулкая тишина, в которой слышалось только собственное сердце. И этот всепроникающий, зовущий холодок, поднимавшийся от плит вверх по ногам, в живот и в самое горло. Воспоминание врезалось, как вспышка. Мне лет девять. Мы с родителями в Тайланде, в одной из тех бесконечных поездок «по местам силы», которые обожал папа. Заброшенный храм в глубине леса, напоминающего джунгли, куда не возили туристов. Я отстала от группы, забрела в полуразрушенное центральное святилище. И стояла там. На этом самом круге. И меня трясло мелкой дрожью, будто в лихорадке. Изнутри, сквозь детский восторг и страх, пробился шёпот. Чужой и в то же время мой собственный, из глубины костей: «Ты почти дома. На пороге. Не бойся. Загляни внутрь…» Я тогда испугалась, побежала назад, к призывающим крикам мамы. Забыла и вытеснила. Сейчас это вернулось. Утроенное в силе. Я проснулась рывком, как будто меня выдернули из глубины океана. Сердце ломилось из груди, пытаясь вырваться. Ладони были влажными, в ушах стоял высокий, звенящий писк. Я сидела на кровати, судорожно хватая ртом воздух, и знала — это не просто сон. Это карта. Координаты. Теперь я знала, где. И смутно догадывалась — что. В голове, поверх паники, застучал чёткий, холодный ритм логики. Храм. Символ. Сирин. Записки. Пламя Дракона в Блум. Обрывки складывались в уродливую, но цепкую картину. Это не череда несчастных случаев. Это узор. И мы с ней — Блум — мы вплетены в него с самого начала. Я схватила телефон. Пальцы дрожали, но сообщение вышло коротким и жёстким: Ари: Срочно. Встретимся у портала в лесу. Это важно. Я кое-что нашла. Это нам надо. Блум: Идём. Стелла: Я чувствовала из общежития волны света. Это была ты? Ты в порядке? Чёрт. Значит, эхо докатилось и до Стеллы, с её чувствительностью к потокам энергии света. Неожиданно. Ари: Буду, когда мы туда пойдём. Всё объясню. Муза: Нас с Аишей держит Мигера, постараемся вырваться (проверяет зачет). Я сменила платье. Застёгивала пуговицы на бегу, взяла наушники — не для музыки, чтобы заглушить навязчивый звон в ушах. Действовать. Не думать. Пока страх не заковал в паралич. Спускаясь по лестнице, ловила себя на мысли: а что, если мы найдём там не ответы, а начало чего-то большего? Что, если, открыв эту дверь, мы уже не сможем её закрыть? Но выбора не было. Оно — будь то Сирин, древняя сила или просто наше общее проклятие — уже проснулось. Игнорировать его было всё равно что стоять на рельсах, глядя на свет приближающегося поезда. Мы должны были дойти первыми. Чтобы встретить это если не во всеоружии, то хотя бы не на коленях. И где-то в самой глубине, под слоем страха и спешки, теплилась крошечная, опасная надежда: а что, если там я найду не только причину своего кошмара… но и оправдание своей силе? Объяснение, почему я — такая? И… может быть, даже ключ к тому, как не сжечь того, кто, кажется, уже вошёл в самое пограничье моей жизни? Дверь общежития захлопнулась за мной с оглушительным грохотом. Я не оглянулась. Путь был только вперёд. В лес. К порталу. К храму, что ждал нас тысячелетия. И к правде, которая, я чувствовала, будет горчее любой лжи.

***

Я вышла из корпуса, и мир будто накрыло плотным, ватным туманом. Туман был внутри — в голове, где обрывки видений, древних символов и голос Стеллы сплетались в один оглушительный гул. Я машинально уткнулась в экран, пальцы скользили по стеклу, выводя бессвязные буквы. Нужно было собраться. Нужно было бежать. В Первый мир. В храм. Сейчас же. Я почти бежала по ступеням, свернула на узкую тропинку у парка специалистов — место обычно пустынное, особенно под вечер, когда тренировки заканчивались. Краем глаза засекла смутные силуэты вдалеке, но мозг отказался их обрабатывать. Всё внимание было там — в том сне, в том круге из света, в том зове, что висел в воздухе, как предгрозовая тишина. — Ещё немного, — прошептала я себе под нос, чувствуя, как в солнечном сплетении завязывается тугой, тревожный узел. Ощущение было знакомое — будто по тебе водят прицелом. Но сейчас не до паранойи. Сейчас нужно… И вдруг — прикосновение. Чужое. Горячее и наглое. Рука обвила талию сзади, не просто касаясь, а заявляя права. Сначала будто невзначай, но тут же пальцы впились в бок, притягивая к кому-то массивному, тёплому, чужому телу. Мое же тело среагировало раньше сознания. Всё внутри резко замерло. Полная тишина. Как будто кто-то выключил звук в мире. Это была не мысль, не решение — чистая биология. Реакция «замри» из трех вариантов почти всегда включается первой. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле, глухо и часто. — Эй, красотка, — голос прозвучал прямо над ухом. Низкий, сытый, довольный собой. Дыхание пахло мятной жвачкой и чем-то сладковато-химическим. — Ты же Аурелия, да? Новенькая строптивица. Слышал байки. Говорят, ты колючая, но… горячая. Думаю, мы найдём общий язык. Мозг наконец догнал реальность. Распознал угрозу. Но не мистическую, не древнюю. Приземлённую. Грязную. Человеческую. Рука на талии стала давить сильнее, ладонь развернулась, пальцы впились в рёбра через тонкую ткань платья. — Убери руку. Сейчас же, — голос вышел тихим, хриплым, почти не моим. Я попыталась дёрнуться — слабо, неуверенно. Реакция «беги» давала сбой — ноги были ватными, будто приросли к земле. Он лишь рассмеялся — коротко, беззвучно. Притянул ещё ближе. Я почувствовала тепло его тела, жесткую ткань его куртки. — Да ладно тебе. Не прикидывайся недотрогой. Я же слышал, ты уже… ну, не против близких связей. Особенно с теми, у кого есть деньги. — Его голос стал сладким, интимным, будто он делился секретом. — Я, между прочим, не последний человек здесь и совсем не бедный. Комната 68. Можем обсудить условия. У меня есть что предложить, хороший трах я точно обеспечу. Мир не померк. Он распался на куски. Один кусок — это я, застывшая, с бешено стучащим сердцем. Другой — его рука, жгучая полоса на моём теле. Третий — его слова, которые вонзались в сознание, как отравленные иглы. Не против близких связей… за деньги…трах… Нет-нет-нет. Где-то там, на задворках разума, ещё жило видение — храм, свет, Сирин. Вселенские тайны. А здесь, на грязной тропинке, пахло потом, дешёвым одеколоном и страхом. И это «здесь» было в тысячу раз ужаснее.

Ривен

Я как раз заканчивал раздавать инвентарь, автоматически, на полусознании, когда краем глаза засек мелькнувший жёлтый цвет. Её платье. Ари шла по дальней тропинке у парка специалистов. Слишком быстро. Не просто идёт — почти бежит. Голова опущена, взгляд прикован к экрану телефона, но в осанке читалось не рассеянное упрямство, а сжатая пружина. Такое я видел у неё только тогда, когда внутри клокотало что-то нехорошее. После ночных кошмаров. После разговоров с Беатрис. Инстинкт, старый и подлый, дернул за нерв. Что-то не так. Я бросил остаток снаряжения на ближайшую скамейку, не слушая вопроса первокурсника. — Потом. И уже делал первый шаг в её сторону, когда она свернула за густую куртину плакучих ив — в слепую зону, где камеры не достают, а звук с дорожки глушит фонтан. Туда, где обычно никто просто так не ходит. Сердце неприятно ёкнуло. Я ускорил шаг, не бежал ещё, но уже не шёл. Потом услышал голос. Мужской. Слишком ровный, слишком сладкий для обычного разговора. Различить слова пока не мог. А потом увидел. Просвет между ветвями. Она стояла спиной ко мне, застывшая, будто её вморозили в лёд. Её плечи были неестественно подняты, кисти сжаты в кулаки. И к её талии, сзади, было прижато чужое тело. Рука — крупная, с широкими костяшками — лежала на её боку, палец впивался в ткань платья. Знакомый силуэт. Эдвард. Сын тех самых лесопромышленников, которые думают, что деньги дают право на всё. И его голос, наконец долетевший до меня сквозь листву, обжёг мозг: — …Ты же легла под Ривена. За деньги, да? Думаешь, я не могу столько же отвалить? У меня родители… Мир сузился до точки. Точки, где его пальцы касались жёлтой ткани. Точки, где её спина была выгнута от омерзения и страха. Я не помню, как оказался рядом. Просто материализовался из воздуха, схватил его за шиворот и выдрал от неё, как сорняк. Звук, с которым мой кулак встретился с его лицом, был глухим, сочным. Удовлетворяющим. Он рухнул на землю, захлёбываясь проклятьями и кровью. — Твою мать… — он зажимал нос, глаза широко округлились от шока и боли. Я опустился на корточки рядом, не для того, чтобы быть ближе. Чтобы он разглядел каждую прожилку ярости в моих глазах. — Повтори, — мой голос был тихим, ровным, и от этого даже мне стало страшно. — Хоть одно слово. Попробуй. Он замотал головой, захрипел. Моё внимание уже не было на нём. Я встал и развернулся к ней. — Ари… Она стояла на том же месте. Дышала рвано, через рот. Слёз ещё не было, но глаза были огромными, влажными, в них плавал целый океан ужаса, стыда и нарастающей, чёрной ярости. Я осторожно, как к раненому зверю, прикоснулся к её плечу. Она вздрогнула, но не отпрянула. — Ты цела? — спросил я, опускаясь на её уровень, пытаясь поймать взгляд. Она кивнула. Один раз. Резко. Слеза, наконец, сорвалась и покатилась по щеке, оставляя блестящий след. — Не надо было его бить, — выдохнула она. Голос был тонким, сдавленным. — Он заслужил больше, Булка. Гораздо больше, — я попытался улыбнуться, но вышло оскалом. Обнял её, притянул к себе, чувствуя, как её тело дрожит мелкой, неконтролируемой дрожью. Она уткнулась лицом в мой тренировочный жилет, и тут её прорвало — тихие, надрывные рыдания, которые она пыталась задавить. А сзади, сквозь хрипы, пробился его голос, полный злобы и крови: — Все знают… ты просто мстишь Беатрис через неё! Купил себе живую куклу, чтобы забыться! Думаешь, это любовь? Да она со всеми спит! Я почувствовал, как дрожь в её теле превратилась во что-то иное. Замерла. А потом сменилась напряжением стальной пружины. Она медленно отстранилась от меня. Я увидел её лицо. Это было не её лицо. Точнее, её, но преображённое. Глаза, в которых секунду назад был испуг, теперь горели холодным, почти инопланетным светом. Не просто вспышкой магии — из глубины зрачков лился алый, пульсирующий отблеск. Воздух вокруг неё загустел, зарядился статикой. Под ногами зашевелилась трава, заскрипел грунт. Все стихии в ней проснулись разом, и это было не хаотичное бегство силы — это была целенаправленная, хищная подготовка к удару. Она смотрела на Эдварда, и в этом взгляде не было ничего человеческого. Только древний, безжалостный приговор. — Не со всеми, — её голос прозвучал низко, вибрируя, будто из-под земли. В нём слышалось эхо далёких гроз, шелест песка и лёд. — Понял? В тот момент я испугался. Не за него. За неё. За ту бездну, что открылась в ней. И за то, что я был в шаге от того, чтобы кинуться к нему и забить до смерти, а она — в шаге от того, чтобы стереть его в пыль. Мы стояли на двух краях одной пропасти. Оба — монстры, готовые родиться из боли, но все еще люди. Я резко шагнул вперёд, преградив ей путь к нему. Больше для того, чтобы остановить себя. Чтобы её взгляд упёрся в мою спину, а не в его искажённое лицо. — Назад, Ари. Я сам. Развернулся. И всё, что копилось годами — злость на отца, на Беатрис, на себя, на этот проклятый мир, где такие, как он, считают себя в праве трогать то, что им не принадлежит — выплеснулось одним ударом ноги в грудь. Он отлетел, закашлялся. Я настиг его, навалился сверху. Кулак поднимался и опускался. Снова. И снова. Я не видел ничего, кроме этого лица. Не слышал ничего, кроме приглушённых хрипов и хруста. Я был в одном шаге. В одном ударе. И этот шаг казался таким простым, таким правильным. Где-то издалека доносились крики. Кто-то звал. Без разницы. И тогда сквозь красный туман в сознании пробился голос. Не крик. Шёпот. Словно её губы коснулись самого уха моей души. — Ривен… хватит. Два слова. Простых. Чистых. Они не остановили меня. Они вернули. Вернули в тело, в которое впивались мои же собственные сведённые судорогой мышцы. В руки, залитые чужой и моей кровью. В лёгкие, что горели огнём. Я замер. Медленно, с трудом разжал пальцы. Отполз от него. Поднялся. Руки тряслись так, что я сжал их в кулаки снова, просто чтобы не видеть этой дрожи. Она стояла в паре шагов. Снова — Ари. Бледная, заплаканная, но в глазах уже не было того древнего ужаса. Была усталость. И понимание. Она видела. Видела, на что я способен. И видела, что в ней самой это тоже есть. — Хватит, — повторила она чуть громче, уже для окружающих, для подбегающих людей. И в этот миг я понял страшную вещь: я не защитил её. Я просто показал ей, что мы — из одного теста. А остановила нас — она. Своей силой, которая оказалась не слабее моей ярости. И это было важнее любой защиты. — Что здесь происходит? — холодный, режущий голос Сильвы, руководителя специалистов, разрезал воздух. Я уже открыл рот, чтобы все объяснить, но её пальцы впились мне в запястье. Холодные. Крепкие. — Я справлюсь, но мне нужно… — прошептала она. Голос был твёрдым. — Разберись тут… просто останься. Мне нужно… мне нужно идти. Она отпустила мою руку и пошла прочь. Не побежала, как раньше. Пошла. Спина прямая, плечи расправлены. Но я видел — каждое движение давалось ей ценой невероятных усилий. Она уносила с собой не только обиду, но и закрывала всю полученную боль глубоко внутри. — Сильва, — я повернулся к нему, перекрывая путь к её удаляющейся фигуре. — Пять минут. Я всё объясню. Только дай мне… — голос сорвался. Я просил. Впервые за долгое время — просил. — Этот ублюдок оскорбил её. Как женщину. Дайте мне сначала убедиться, что с ней все будет хорошо. Прошу тебя, пожалуйста. Сильва, молодой, но видавший виды воин, посмотрел на меня, потом на хрипящего Эдварда, потом на удаляющуюся Ари. Вздохнул. Кивнул. — Пять минут. И его — в медпункт. Твои разборки — потом. Я не стал благодарить. Просто кивнул и рванул за ней. Не чтобы остановить. Чтобы идти следом. Чтобы быть рядом, если эта пружина внутри неё сломается окончательно. И чтобы она знала — кто бы что ни говорил, монстр, который только что чуть не совершил убийство, теперь — её тень. И это, как ни ужасно это звучало, было самой честной вещью, которую я мог ей предложить.

***

Я догнал её уже на тропинке, ведущей к лесу. Она шла не просто быстро — она продиралась сквозь воздух, будто он стал плотным и враждебным. Каждый шаг был резким, отрывистым. Она пыталась убежать не просто от Эдварда, от слухов. Она пыталась убежать от самой себя. И от меня — больше всего. — Булка, — голос сорвался, хриплый, непривычно тихий. Я не решался прикоснуться, просто шагал рядом, подстраиваясь под её бешеный, сбивчивый ритм. Она не остановилась, но шаг её дрогнул, замедлился. Признак. Ещё не капитуляция, но уже похоже на перемирие. — Я не мог просто стоять и смотреть, — выдохнул я. Голос звучал чуждо. — Ты же… понимаешь? — Понимаю, — её ответ был плоским, выжженным. — Просто… мне тяжело дышать. Не из-за тебя. Из-за всего. Из-за того, что это вообще возможно. Мы свернули с дороги, упершись в старую каменную скамью, затерянную меж корней старого дуба. Место, где я впервые напился до потери пульса на втором курсе. Ирония. Я сел первым, весом своего тела придавив дрожь в коленях. — Присядь. Пожалуйста. Аурелия закусила губу до побелевшей полоски, секунду балансируя на грани между бегством и падением. Потом рухнула на камень, но на самый его край. Дистанция. Всегда эта чёртова дистанция. Но сейчас она была между нами, а не внутри неё. Это уже что-то. Она уставилась в сгущающиеся сумерки леса, будто ища в них ответа. Щёки были мокрыми от высохших и свежих следов, ресницы слиплись. — Он сказал… — голос оборвался, сжался в комок. Она сглотнула, с силой. — Неважно. — Важно, — я перебил тише, но твёрже. — Я слышал. Каждое слово. И то, что он сказал, и то, что подразумевал. Она медленно повернула голову. Взгляд был остекленевшим, испытующим. Она искала ложь. Слабину. Насмешку. — Тогда ты знаешь, — прошептала она, и голос её треснул, — что мне стыдно. До тошноты. — Стыдно? — я развернулся к ней всем телом, не в силах сдержаться. — За что? За то, что у тебя хватило сил не размазать его по стенке магией, на которую он даже не способен? За то, что какой-то жалкий пылесос с деньгами родителей посчитал, что может купить тебя, как вещь? Или, — я сделал паузу, чувствуя, как сжимается горло, — за то, что позволила мне увидеть, как тебе больно? Она закрыла глаза, словно от удара. — За всё. За то, что это вообще происходит. За то, что я… что я не смогла даже слова вымолвить, пока он… — Ты замерла, — резко, но без обвинения, констатировал я. — Это инстинкт. Не вина. А потом… потом ты проснулась. Все будет хорошо, просто, пожалуйста… Я не знал, чем хотел завершить речь поддержки. Тишина повисла между нами, густая, звонкая. В ней слышалось эхо нашего учащённого дыхания, далёкий крик птицы. А потом она взорвалась. Повернулась ко мне резко, всем телом, и в её глазах бушевала буря — боли, гнева, отчаяния. — Почему ты такой? — выпалила она, и каждый звук дрожал. — Почему с одной стороны ты — саркастичный, колючий, жёсткий до жестокости ублюдок, который может забить человека почти насмерть, а с другой — ты вот… вот этот? Который садится рядом и говорит «пожалуйста»? Который смотрит так, будто… будто готов весь мир разнести за меня, но боится дотронуться, чтобы не испугать? Ты сводишь меня с ума, Ривен! Я не понимаю тебя! Ты меня путаешь! Её слова били прямо в цель, обнажая ту же язву, что грызла и меня. Я не сдержался. Медленно, давая ей время отпрянуть, я протянул руку и коснулся её пальцев. Они были ледяными. Она вздрогнула, но не отдернула. Наоборот — её пальцы слабо, неуверенно сомкнулись вокруг моих. Доверие. Хрупкое, как первый лёд. — Потому что ты тоже меня путаешь и сводишь меня с ума, Ари, — выдохнул я, и это прозвучало как признание, вырванное с корнем. — Я думал, ты просто… другая. Светлая. Слишком чистая для всей этой грязи. Для такой грязи, как я. А потом я увидел, как в тебе просыпается что-то древнее и страшное. И это меня не отпугнуло. Это меня… притянуло. Потому что я увидел в этом отражение. И каждый раз, когда ты плачешь, мне хочется не просто стереть слёзы. Мне хочется уничтожить причину. А это… это пугает. Потому что я знаю, на что способен. И сегодня едва не переступил черту. — Ты уже переступил, — она сказала это без осуждения. Констатация. — И я — тоже. Мы оба… мы стояли на краю. И это страшно. — Но мы остановились, — настаивал я, сжимая её пальцы чуть сильнее. — Ты остановила нас. Она опустила взгляд на наши сплетённые руки, потом медленно подняла его мне в лицо. Сканировала. Искала фальшь, игру, слабость. Я не отводил глаз. Пусть видит всё: и остатки ярости, и страх, и ту непонятную, всепоглощающую потребность, что выжгла внутри всё остальное. — Скажи что-нибудь, — попросила она, и голос её был тише шёпота, полным беззащитной надежды. — Что-то настоящее. Без прикрас. Без сарказма. У меня не было слов. Вернее, они были, но все казались слишком мелкими, слишком дешёвыми для того, что бушевало внутри. Поэтому я действовал. Аккуратно, не отпуская её руки, я поднял другую и коснулся её подбородка, заставив чуть приподнять голову. Она не сопротивлялась. Её глаза были огромными, тёмными, в них отражалось угасающее небо и моё собственное, искажённое напряжением лицо. — Ты мне нужна, — выдохнул я прямо в пространство между нашими губами. Голос был хриплым, разбитым. — Вот и всё настоящее. И я сократил это расстояние. Первое касание губ было не поцелуем. Это был вопрос. Осторожный, дрожащий, полный всего непроговорённого. Её губы были мягкими, солёными от слёз, и они ответили. Сначала неуверенно, почти испуганно. Потом сильнее. Глубже. Это не было красивым, поэтичным поцелуем. Это был взрыв. Выплеск всего накопившегося ужаса, ярости, боли, одиночества и этой дикой, необъяснимой тяги, что сводила с ума. Мы целовались, как тонем — цепко, отчаянно, хватая воздух друг у друга изо рта. В нём был вкус слёз, крови (моей или его, уже неважно) и чего-то горько-сладкого, совершенно нового. Когда мы наконец разорвали контакт, оба дышали так, будто пробежали марафон. Лбы соприкасались. Её дыхание, прерывистое, горячее, смешивалось с моим. Она медленно открыла глаза. И в них, сквозь остатки влаги, пробилась слабая, шаткая, но настоящая улыбка. — Мы вляпались, да? — прошептала она. — По уши, Булка, — хрипло согласился я, и мои губы сами потянулись в усмешку. И в этот миг я понял. Это не было началом сказки. Это было падением в пропасть. Но мы падали вместе. И впервые за долгие годы это падение не казалось концом. Оно казалось… единственно возможным путём. И самым страшным, и самым правильным решением в моей жизни.

Аурелия

Он шёл рядом, и это было самое невыносимое. Не потому что близко. А потому что нормально. Как будто мы просто возвращались с занятий. Как будто его губы не были секунду назад прижаты к моим так отчаянно, что в висках до сих пор стучало. Как будто я не отвечала ему с такой жадностью, что забыла, где нахожусь. Молчание между нами было густым, звонким, и каждый шаг отдавался в нём эхом невысказанных вопросов. Зачем ты пошёл за мной? Почему не говоришь ничего? Почему я не могу отодвинуться? Почему моя рука помнит тепло твоей ладони, а разум кричит об опасности? Но я молчала. Стиснув зубы, глотая ком в горле, чувствуя, как по спине то и дело пробегают мурашки — то от остатков адреналина, то от памяти о его прикосновении. Это была предательская тишина. Тишина сообщника. Когда мы вышли к порталу, воздух сгустился от магии и всеобщего напряжения. Блум и Стелла уже ждали. Рядом — Скай. Их взгляды, синхронно скользнувшие с меня на Ривена и обратно, были слишком осведомлёнными. Словно они все видели. — Вы как? — спросила Блум, и в её голосе была не просто забота, а осторожность. Как будто она боялась сдуть хрупкое равновесие. — Нормально, — сорвалось у меня. Голос прозвучал плоско, как будто его выдавили прессом. Ривен стоял в полушаге позади. Не вторгаясь в моё пространство, но и не отступая в тень. Просто присутствуя. И это отсутствие действий, эта его спокойная, почти непоколебимая уверенность — сводила с ума сильнее любой попытки поговорить. Он уже всё решил. Для себя. А я всё ещё металась в паутине собственных «а если» и «как же так». Стелла молча оценила меня взглядом, который, казалось, снимал слой за слоем. Потом кивнула в сторону мерцающего вихря портала. — Если все готовы, пора. Там уже ночь. Я сделала шаг вперёд первой. Бегство. Не от опасности впереди. От той, что тихо стояла у меня за спиной и пахла черным перцем, сталью и чем-то теперь до боли знакомым.

***

Мы вышли из портала, и мир ударил по всем чувствам сразу. Душная, влажная, почти осязаемая ночь обволокла кожу, как парная простыня. Воздух был густым от запаха морской соли, цветущего жасмина и выхлопов. Под ногами — раскалённый за день бетон. Ривен материализовался рядом почти мгновенно. И снова — просто встал. Не спрашивал, не комментировал. Его рука висела в сантиметре от моей. Я чувствовала исходящее от него тепло, слышала его ровное, слишком спокойное дыхание. Он не был в смятении. Он был… здесь. Точно, уверенно, как якорь. А я? Внутри у меня бушевал циклон. Одно полушарие мозга кричало: «Он только что чуть не убил человека за тебя и поцеловал так, будто ты — воздух, без которого он задохнётся!» Другое — язвительно шипело: «А Калеб тоже целовал так, будто ты — всёленная. А потом оказалось, что вселенных у него целая коллекция.» Эйфория от поцелуя уже оседала, оставляя после себя липкий осадок страха и стыда. Стыда за свою слабость. За то, что снова позволила себе хотеть. — Так, — выдохнула Стелла, обмахиваясь сложенной картой. — Нам срочно нужна вода. Или новый набор лёгких. Или кондиционер в аренду. Или новый климат.Или немедленное возвращение! — Вон магазин, — я указала на освещённую витрину в конце улицы, голос звучал ровнее, чем я чувствовала. — Я спрошу заодно дорогу к нужному месту. Блум кивнула, Скай уже направлялся к свету. А Ривен… сделал шаг, чтобы идти рядом со мной. И самое ужасное — я не остановила его. Моё тело, предавшее разум, воспринимало его близость как нечто… правильное. А разум в панике бился в клетке. Магазин встретил нас ледяным дыханием кондиционера. Я двинулась к кассе, к женщине с усталым лицом и ярким платком на голове. — Доброй ночи, — я перешла на местный диалект, чувствуя, как язык заплетается от напряжения. — Не подскажете, как пройти к храму у скал? Женщина что-то буркнула, жестом показала направление. Я поблагодарила, разворачиваясь, и почти столкнулась с ним. Он стоял слишком близко. Настолько, что я почувствовала запах его кожи — смесь пота, магии и чего-то неуловимого, чисто его. Он наклонился, и его губы оказались в сантиметре от моего уха. — Возьмёшь две бутылки? — его шёпот прошёлся по нервам, как низковольтный разряд. Я сжалась внутри. Предательское тело отозвалось дрожью. — Да, бери, — бросила я, резче, чем планировала. Отрезающе. — Я оплачу. Мгновенная тень промелькнула в его глазах. Он отступил на полшага. Просто взял с полки не две, а пять бутылок пива. Как будто демонстрируя, что даже в этом будет делать по-своему. На улице ребята смеялись над чем-то, Стелла делилась водой, Блум и Скай о чём-то спорили. — Так, — я выдохнула, заставляя себя сосредоточиться на задаче, на чём-то осязаемом. — Дойдём до пляжа, и я трансформирую вам одежду. Переоденетесь… где-нибудь в кустах. — Я нарочно добавила лёгкости, пытаясь вернуть себе хоть каплю контроля. — Прям в кустах? — Ривен усмехнулся, и в его голосе снова проскользнула та самая, опасная низкая нота. — Можно и на пляже. Вам решать, — я отбросила фразу через плечо, не оборачиваясь, надеясь, что он не увидит, как у меня загорелись уши. — Фу, хватит флиртовать, голубки, давайте уже двигаться! — фыркнула Стелла, проходя мимо и нарочно толкнув Ривена плечом. — Мы не голубки! — сорвалось у меня. Слишком громко. Слишком по-детски искренне. И в этот миг я почувствовала, как он замер. Не видела — знала. Наша новая, хрупкая, невидимая связь натянулась и дрогнула. Я сама, своими словами, сделала в ней первую трещину. От страха. От неуверенности. От ужасающей мысли, что если признать это — то потерять будет в тысячу раз больнее. Я не обернулась. Просто зажала бутылку так, что пластик затрещал, и пошла вперёд, в тёплую, обманчиво спокойную ночь. Бегу от него. Бегу от себя. Бегу к храму, надеясь, что древние камни дадут ответы, которых не могу дать я сама себе.

Ривен

Её слова — «Мы не голубки» — повисли в воздухе не как поправка, а как щелчок замка. Чёткий, сухой, окончательный щелчок. Не кокетство и не игра. Отсечение. Как будто я предложил ей совместный бизнес по продаже органов, а не просто… стоял рядом. Я отпустил взгляд вперёд, на спину Стеллы, будто это единственная точка отсчёта во вдруг поплывшем мире. Сделал шаг. Ещё один. Автоматически. Притворяясь, что мне плевать. Что это даже к лучшему — меньше сложностей, меньше ответственности, меньше этого дурацкого, сжимающего грудную клетку чувства. Но внутри — всё перекрутилось. Не как от злости. Как от внезапного, тупого удара в солнечное сплетение, после которого несколько секунд не можешь вдохнуть. Знакомое ощущение, надо сказать. Алфея, видимо, ввела его в базовый учебный план. Такое бывало на тренировках. Но там ты знал, откуда ждать. А это пришло оттуда, где секунду назад ещё чувствовалось эхо её дыхания на моих губах. От меня? — промелькнула мысль, острая и ядовитая. — Или от блестящей перспективы быть записанной в «парочку» к местному экс-дебоширу с талантом к немотивированному насилию? Выбор, конечно, сложный. Прямо головоломка для эмпатов. Я шёл, и краем зрения ловил её профиль. Она сжимала бутылку так, что белели костяшки пальцев. Она тоже не была спокойна. Она не отстранялась от боли — она защищалась от неё. От меня. Как от удара. Как от той самой твари в теплице. Ну что ж, здравый смысл — это, видимо, заразно. Поздравляю себя: я наконец-то чему-то её научил. И это понимание было горчее всего. Потому что делало её отдаление не предательством, а зеркалом. В нём отражалась моя собственная, давно знакомая щемящая правда: когда тебе впервые за долгое время предлагают что-то настоящее, первой реакцией бывает отшатнуться. Потому что с поддельными суррогатами всё проще — сломались, выбросили, не жалко. Я стиснул зубы, вонзил руки в карманы, чувствуя, как по сжатым кулакам медленно растекается знакомая, успокаивающая тяжесть. Хорошо, — подумал я с какой-то извращённой, горькой ясностью. — Отлично, просто праздник какой-то. Хорошо, что так. Пусть отстраняется. Пусть боится. У неё на это есть причины. У меня своих — выше крыши. Целый склад причин, с экспортной лицензией. Но где-то глубоко, под всем этим рациональным самооправданием, тлела крошечная, обожжённая точка. Точка, которая помнила, как её губы дрожали в ответ. Поздравляю, Ривен. Ты не только отвратительно дерешься, но и целуешься так, что у людей срабатывает инстинкт самосохранения. Талант. Я не стал догонять, не стал ничего говорить. Просто шёл впереди, как заметная тень, которую она сама только что отбросила. И в этой тишине, в этом расстоянии между нами, было больше сказанного, чем во всех наших предыдущих разговорах.

Аурелия

— Что между вами произошло? — прошептала Блум, осторожно беря меня под руку и немного отводя в сторону. Её взгляд был мягким, но цепким. — Да ничего особенного, — выдохнула я, глядя куда-то в темноту между деревьями. — Он просто… вступился. Избил одного типа, который… Ну, в общем, нахамил. Скай, шагавший рядом, тут же насторожился, как сторожевой пёс. — Что он сделал? — Кто? Ривен? — Нет, тот тип. Потому что Ривен… он редко дерется просто так. Особенно из-за кого-то. У него обычно веские причины. Или очень плохое настроение. Я сжала губы, чувствуя, как по спине снова пробегают мурашки. — Тот… предложил мне… договориться… Сказал, раз уж я «ложусь под Ривена за деньги», то и с ним могу. Якобы такой слух уже ходит. — Охренеть, — Блум аж приостановилась. — Ты в порядке? Серьёзно? — Сейчас — да. Просто… противно. Как будто наступила в то, от чего давно хотела отмыться. И да, скорее всего, корни у этого слуха растут прямиком от Беатрис. Хотя я до сих пор не пойму, чего они с Ривеном тогда не вместе, если она так в него вцепилась. — Ривен и Беатрис? — Скай фыркнул, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение. — Ты серьёзно? — А что? — я подняла брови, делая вид, что это меня не колет. — Он же за ней как песик бегал, все об этом знают. — Ари… — Блум вздохнула, обмениваясь со Скаем многозначительным взглядом. — «Был» — это ключевое слово. В прошедшем времени. Причём давно прошедшем. — И не просто «был», — добавил Скай сухо. — Он её тихо, но профессионально ненавидит. Она его дважды подставила. Первый раз — с Розалин, когда она сдала его, как нашего соучастника в попытке спасти Сильву от заключения. Розалин ему чуть мозг не выжгла… Мой отец… Тоже там был. Второй раз — когда попалась на измене. Он тогда был убит горем, но страшно ее возненавидел, а спустя пару месяцев, можно сказать, выздоровел. Стал другим. И к ней, и ко всему. Я молчала, переваривая информацию. Слова застревали в горле комом. Я так уверенно строила свои догадки, рисовала картину их страстной драмы… а оказалось, смотрю на старые, выцветшие обои, которые уже давно заклеили новыми. Внутри что-то щёлкнуло. Сдвинулось. Как пазл, который я упорно пыталась втиснуть не в ту рамку. — Он… никогда об этом не говорил так, — наконец выдохнула я. — Потому что не любит копаться в прошлом, — пожал плечами Скай. — Особенно в том, где он выглядит идиотом. Но это не значит, что оно его не изменило. Блум мягко сжала мою руку. — Он многое переосмыслил. И то, что он сегодня вступился за тебя именно так… это о чём-то говорит. Не только о его вспыльчивости. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Стыд и облегчение смешались во мне в странный, терпкий коктейль. Я судила его по сплетням, по намёкам, по поведению того, кем он был. И почти не дала шанса тому, кто он сейчас. Хотя сама в одну из первых встреч осуждала его за преждевременные выводы и догадки. Какой позор. Впереди Стелла что-то кричала, показывая направление. Я медленно повернула голову и краем глаза нашла его силуэт. Он шёл позади всех, руки в карманах, взгляд устремлён в землю. Одинокий. Отстранённый. И теперь, зная чуть больше, я видела в этой позе не высокомерие, а защитную скорлупу. Ту самую, которую я только что своим резким и глупым отказом помогла ему снова надеть. Эти слова теперь отдавались в ушах не как самооборона, а как возможная ошибка. Спешная, трусливая, глупая ошибка. Я глубоко вдохнула ночной воздух, пахнущий морем и неизвестностью. — Поняла, — тихо сказала я больше себе, чем им. — Спасибо, что рассказали. И сделала шаг вперёд, уже не просто убегая, а пытаясь заново найти ритм. Может быть, ещё не поздно. Может быть, древние храмы — не единственное, что нужно искать этой ночью.

Ривен

Ари шла впереди. Но будто не с нами. Её походка была лёгкой, но в ней сквозила тревога. Я видел, как она время от времени бросает взгляды назад, проверяя, не смотрю ли я. А я смотрел. Не мог не смотреть. Это вошло в привычку, как курение или готовность к удару. Наблюдать за ней. Отмечать, как прядь волос прилипает к виску от влажного воздуха, как её пальцы бессознательно теребят шов на рукаве, как плечо чуть поднимается к уху, когда рядом громко говорит Стелла. И в этой тёмной, душной, чужой ночи — она светилась. Бесило. Бесило, что даже сейчас, когда она только что отгородилась от меня чёткими, как лезвие, словами, я не мог найти в ней ничего, кроме этой чертовской притягательности. Я засунул руки ещё глубже в карманы, стиснул пустую бутылку, которую почему-то всё ещё таскал с собой. Идиот. Надо было выбросить. Надо было отвести взгляд. Надо было делать вид, что её «мы не голубки» — это то, чего я и хотел. Но я просто шёл. И смотрел. На её спину. На этот едва уловимый, упрямый свет, который она, сама того не зная, тащила за собой по тёмной дороге. Мой личный маяк. И моя личная головная боль.

Аурелия

— Так, — я резко остановилась у самой кромки песка, где свет фонарей уже терялся в тёмной массе моря. Внутри всё дрожало — от адреналина, от его близости, от этой дурацкой, неумолимой тяги. — Давайте переоденемся. Я сейчас всё сделаю. Я не стала готовить почву, не стала объяснять. Просто подняла руки, ладонями вверх, и опустила. Ну вот, поехали. Шоу талантов от Аурелии Маллен: из воздуха и паники — модная пляжная коллекция. Только не взорвись, пожалуйста, от усердия. Из ничего, из капель влаги, из лунного света и собственного натянутого нерва — под моими ладонями начали проявляться формы. Ткань, нити, крой. Я не думала о деталях — они думались сами. Три купальника (чёрный, тёмно-синий, зелёный), лёгкие рубашки на пуговицах, просторные накидки, полотенца с вышитым краем. И — отдельно, чуть в стороне — пара простых плавок и шорты. Всё это материализовалось в воздухе и мягко опустилось в руки Блум, Стеллы, а потом и парням. Тишина. Даже Стелла замерла, разглядывая ткань в своих руках с видом алхимика, обнаружившего философский камень. Блум осторожно провела пальцем по шву купальника, как будто проверяя, не мираж ли это. Скай просто стоял, уставившись на плавки в своих руках, будто они были артефактом древней цивилизации. Я ловила дыхание, чувствуя, как от этой вспышки творчества по коже бегут мурашки. Блеск. Просто блеск. Теперь все думают, что я — живое ателье. Очень естественно и ненапряжно. И только один человек не выглядел удивлённым. Ривен. Он лишь хмыкнул — коротко, почти беззвучно — и взял свою долю, пальцы на мгновение задев мои, когда я передавала ему шорты. — Вам — туда, — я махнула рукой налево, голос звучал чуть хриплее, чем я хотела. «Голос срывается, отлично. Просто шедевр самообладания». — В кусты. Мы — направо. Я пыталась шутить. Делать вид, что всё это — просто удобная магия, бытовой трюк. А не акт глубокого, пугающего доверия. Не моё молчаливое признание.

***

Мы разошлись. Девочки скрылись в тёмном массиве кустов справа. Парни — слева. Я слышала, как Скай спотыкается, матерится, бормочет что-то о «неудобных застёжках». И сквозь этот шум — тихий, низкий смех Ривена. Всего лишь сдержанный выдох, но он прожёг меня, как раскалённая проволока. Сердце ёкнуло и забилось где-то в горле. Успокойся. Он просто посмеялся. Это не объявление войны и не предложение руки и сердца. Хотя кто его знает, с ним… Я почти в темноте натягивала купальник: чёрный, с высокими бретелями. Ари, ты гений. Конечно, выбрать самый сложный для надевания фасон, когда пальцы не слушаются. Когда услышала осторожный хруст песка и щелчок ветки. Кто-то подошёл слишком близко к нашей заросшей раздевалке. — Мог бы и отвернуться, — бросила я в темноту, инстинктивно прикрывая грудь скрещенными руками, хотя тень и листья скрывали почти всё. Да, именно так. Скажи это хриплым, виноватым шёпотом. Очень убедительно. — А я думал, ты уже закончила, — его голос прозвучал из темноты слева. Он был хриплым, нарочно медленным. И я знала — он знал, что я не закончила. Он считал секунды. Слушал. Ждал. Мерлин, да он просто издевается. И почему от этого по спине бегут мурашки, а не ярость? Я обернулась на полоборота, цепляясь взглядом за его силуэт. Он стоял на самой границе света и тени, там, где заканчивались кусты и начинался открытый пляж. В одних плавках. Шорты, должно быть, остались в песке. Лунный свет серебрил контуры его плеч, ключиц, рельеф пресса. Волосы были слега растрёпаны, будто он проводил по ним рукой. На виске — крошечная, блестящая капля воды или пота. Он не двигался. И его взгляд… он скользнул по мне. Медленно. От сбившегося дыхания у горла, вдоль руки, прикрывающей грудь, к изгибу бедра, к ногам, втоптанным во все еще теплый от дневного жара песок. Это не был взгляд похоти. Не было оценкой. Это было чтением. Изучением. Запоминанием. Как будто он собирал воедино разрозненные образы — ту Ари, что колдует, ту, что дерется, ту, что плачет, — и вот теперь видел просто женщину. Уязвимую. Дрожащую от стеснения и его внимания. Я должна была разозлиться. Резко отвернуться. Прикрыться полотенцем. Что-то крикнуть. Но я замерла. Отличная реакция, да, я знаю. Просто встань в позу испуганного оленя перед фарами. Очень сексуально и уверенно, советую. И просто смотрела в ответ. Позволяя ему видеть. Видела, как его глаза, обычно такие колючие, сейчас стали глубокими, почти чёрными. Как сжались мышцы на его челюсти. Как он чуть задержал дыхание. Мгновение. Ещё одно. Оно растянулось, наполнилось гулом в ушах, стуком собственного сердца, далёким шумом прибоя. Он первый отвёл взгляд. Резко, почти дёрнув головой в сторону, как будто ослеплённый. Сделал шаг назад, растворяясь в тени кустов. А я вдруг поняла, что дрожу. Мелкой, неконтролируемой дрожью. От того, что только что между нами промелькнула искра чего-то такого огромного и хрупкого, что один неверный вздох могло разрушить. И от страха. Перед тем, что я только что позволила ему увидеть. И перед тем, как отчаянно я хотела, чтобы он продолжал смотреть.

Ривен

Я не должен был смотреть. Это правило номер один в своде идиотских правил, которые я сам для себя придумал: не пялься, когда люди переодеваются. Особенно когда эти люди — она. Но что-то тянуло. Не просто любопытство. Магнитом. Как будто все эти дни, все эти взгляды, все эти дурацкие, непроговоренные моменты сплелись в один тугой узел и дёрнули за него прямо сейчас. И я подошёл. Идиот. Увидел её. Полуобнажённую. В этом чёрном, проклято-идеально сидящем на ней купальнике. Лунный свет не просто падал на неё — он застревал в её коже, в мокрых от напряжения прядях волос, в изгибе плеча, которое она прикрывала рукой. И её глаза… В её глазах не было ни вызова, ни страха, ни желания по отдельности. Там было всё сразу. И ещё что-то — растерянность. Такая же, как у меня внутри. И я потерял равновесие. Не физическое. Внутреннее. Тот самый шаткий баланс, на котором я держался все эти недели — между «держаться подальше» и «не могу не смотреть», между «она не для тебя» и «но чёрт возьми, она же прямо здесь» — рухнул с тихим, но оглушительным грохотом. Я отвернулся. Резко. Как от удара. С трудом. Будто мышцы шеи налились свинцом. С проклятой, невыносимой тяжестью в груди, которая никуда не делась — просто перекочевала из солнечного сплетения куда-то глубже, обжигая по пути всё, до чего могла дотянуться. Блестяще, Ривен. Просто мастер-класс по самообладанию. Подошёл, уставился, словил её взгляд — и дал ей понять, что тебя это вышибло из колеи. Очень круто. Прям пример для учебников пикапа, не иначе. Отвернуться было самым разумным, что я мог сделать в тот момент. И самым трусливым. Потому что часть меня — та самая, неразумная, животная — рвалась обратно. Чтобы смотреть. Чтобы запомнить каждый лучик света на её коже. Чтобы дать ей понять, что этот её взгляд, эта её дрожь… они не остались незамеченными. Но я уже сделал один шаг назад. Потом второй. Отступал. Как с поля боя, который сам же и проиграл, потому что появился на нём без доспехов.

Аурелия

Мы встретились у воды, натянуто невинными улыбками и шутками, как актёры после антракта, которые забыли, на какой сцене играют. Словно ничего не было. Хотя у меня в ушах до сих пор гудело, а сердце выстукивало ритм, больше подходящий для попытки к бегству. — Готовы? — крикнула я, слишком бодро, пытаясь перекричать внутренний трепет. — Готовы, если не утонем в течение первых трёх минут, — усмехнулся Скай, уже шлёпая ладонью по воде и брызгая на Стеллу. — Я, к вашему сведению, плавать не умею, — фыркнула Стелла, складывая руки на груди. — Кто будет нести ответственность за моё изящное утопление? — Ари, у нас же есть магия, — практично заметила Блум, осторожно заходя в воду по щиколотку и ёжась. — Давай сделаем что-нибудь. Хоть чуть-чуть теплее. Ночью тут и ноги занемеют. Я кивнула, бросив быстрый, совершенно случайный взгляд на Ривена. Он уже стоял в воде по пояс, спиной ко мне. Мышцы на его спине играли под кожей, слегка подрагивая от прохлады. Сосредоточься на магии, а не на анатомии. — Только не доводи до кипения, Маллен, — не оборачиваясь, бросил он через плечо. Голос был низким, чуть хрипловатым от воды. — Я ещё не все глупости на сегодня совершил. Я вскинула руки, концентрируясь на ощущении воды вокруг. Так, Ари. Не подогрей случайно целое море. Просто локальный эффект. Как чайник. Огромный, жидкий чайник… О, Мерлин, я сейчас действительно это думаю. Энергия потекла из кончиков пальцев, и вода вокруг нас заволновалась, завибрировала, а затем стала идеально, обволакивающе тёплой. Над поверхностью повис лёгкий, искрящийся пар. — Магия на благо человечества, — с театральным вздохом провозгласила я, делая реверанс в сторону Блум. — Или на благо оттаявших ног. Мы все зашли глубже. Скай тут же нырнул с громким всплеском. Стелла, ворча, но с интересом, плескалась на мелководье. Блум улыбалась, разгребая руками тёплую воду. Я старалась держаться в стороне от Ривена — логичное, разумное, совершенно бесполезное решение. И, конечно, как по какому-то закону подлости, именно он медленно, неспешно поплыл ко мне. Вода расступалась перед его грудью, и он выглядел чертовски естественно в этой стихии. Будто родился в ней. Я медленно вздохнула, чувствуя, как сердце снова замирает, а потом принимается бешено колотиться. Вот и всё. Конец моему мирному заплыву. Приплыли. В прямом и переносном смысле.

Ривен

— Как ты? — спросил я тихо, чтобы только она услышала. Слова вышли хриплее, чем я планировал. Вода вокруг нас была тёплой, но в горле стоял комок холода. — Всё ещё злюсь, — призналась Ари, не глядя на меня, а следя за тем, как её пальцы рассекают воду. — На себя. — На себя? — я почувствовал, как что-то ёкнуло внутри. Отлично. Значит, я уже успел стать для неё поводом для самобичевания. Новый личный рекорд. — За то, что верю людям, которые этого не заслуживают, — продолжила она, и в её голосе прозвучала усталая горечь. — И сомневаюсь в тех, кто… Она не договорила. Закусила губу. Но мне и не нужно было договаривать. Я понял. Понял с той же ясностью, с какой видел, как она дрожит в лунном свете. Она боялась поверить мне. И в этом был весь ужасный, несправедливый смысл. Я сделал глоток воздуха, который пах морем и её близостью. Говорить дальше было тяжелее, чем драться. Но молчание стало бы трусостью. А она, кажется, уже и так насмотрелась на мою трусость — когда я отвернулся. — Ты ведь понимаешь, — начал я, подбирая слова, как острые осколки, — что всё, что было раньше… весь этот треш, пьянство, Беатрис… Это не было жизнью. Это было выживанием. Как в окопе. Ты просто пытаешься не сойти с ума и не получить пулю, а на остальное уже нет ресурсов. — Я замолчал, чувствуя, как старые, знакомые тени шевелятся на краю сознания. Боже, как пафозно. Сейчас она точно рассмеётся. — Я не оправдываюсь. Мне нечем оправдываться. Просто… я не был готов. К чему-то такому. К кому-то… вроде тебя. Она медленно подняла на меня глаза. В них не было смеха. Была усталость. И понимание. То самое, которого я одновременно боялся и жаждал. — А я, — выдохнула она, и на её губах мелькнула грустная, кривая усмешка, — не была готова к кому-то вроде тебя. И в этой фразе не было обвинения. Было признание. Признание того, что мы оба — сломанные, неподготовленные, запутавшиеся — оказались здесь. В тёплой воде, под чужим небом, с грузом прошлого, который тянет ко дну сильнее любого якоря. Я не нашёл, что ответить. Просто кивнул. Потому что иногда слова — это просто шум. Мы оба не были готовы. Но мы оба уже были здесь. И от этого простого, неудобного факта становилось чуть легче дышать. И чуть страшнее — потому что теперь отступать было уже некуда.

Аурелия

Мы зависли в этом диалоге, как в паутине из собственных откровений. Воздух между нами сгустился от невысказанного. — Ладно, — я отвела взгляд, сфокусировавшись на тёмной линии горизонта. Гораздо безопаснее. — Давай по делу. У нас есть: древний храм, непонятные артефакты, вспышки теней и магии в неподходящие моменты и анонимные письма, достойные плохого триллера. Что дальше? Он кивнул. Вода чуть качнулась между нами, как будто реагируя на напряжение. О, Мерлин, Ари. Переведи всё на план «А». Как будто обсуждение логистики заткнёт дыру в плотине, из которой вот-вот хлынет всё, что ты старательно игнорируешь. — Завтра утром выдвигаемся. Сначала ищем вход в храм. Если повезёт — никто нас не заметит. — А если не повезёт? — Ну… У тебя же есть я, — Ривен подмигнул, и на секунду между нами снова появилась лёгкость. — Вот это успокоил, — фыркнула я. Наш стратегический совет прервали девочки и Скай, которые с азартом наблюдали за фонарём, облепленным тучей мошкары. Это было одновременно гипнотизирующе и отвратительно. Я смеялась до слёз, глядя, как Стелла, изображая ужас, орет: «Кто придумал это болото?!» — и плюхается обратно в воду, отчаянно отмахиваясь от насекомых. — Ребят, — наконец предложила Блум, вытирая слезу смеха, — а давайте кто-нибудь сходит за ещё одной партией пива? И заодно захватит что-нибудь против комаров. — Удивительно, что даже обладая магией огня и прочих стихий мы все равно не можем отогнать от себя свору насекомых, — пробурчала я в ответ, окунаясь в воду.

— Мы хотим немного прогуляться по пляжу, — сказал Скай, обмениваясь с Блум тёплой улыбкой. — Дайте нам минут двадцать. Максимум — тридцать. — Отлично, — подхватила Стелла, уже поглаживая экран своего телефона. — Я тоже побуду в уединении — надо найти хотя бы намёк на вай-фай. А вы двое, — она ткнула пальцем сначала в меня, потом в Ривена, — сходите в магазин. Или у вас есть возражения? — Её тон не оставлял пространства для манёвра. — Нет-нет, что ты, — буркнул Ривен, изучая узоры на воде, будто в них был зашифрован великий смысл. А я, словно на автопилоте, вынырнула из воды и потянулась к полотенцу, стараясь скрыть, как предательски дрожат руки. Супер, Ари. Ты только что материализовала целый гардероб, а теперь не можешь удержать полотенце. Очень убедительно. Через пару минут мы уже шагали по пустынной набережной, освещённой тусклыми, жёлтыми фонарями. Асфальт всё ещё хранил дневное тепло, а по коже полз влажный, солёный ветер. Я поёжилась. — Мерзнешь? — спросил Ривен негромко. — На улице от силы всего плюс пятьдесят, смотри не простудись. — Ничего, я быстро вылечусь, да и в целом… Я провела рукой по собственному телу и материализовала сухую пляжную накидку. И даже не задумалась, насколько в новой жизни нормой для меня стало не бояться проявлять такую мелкую силу. Ривен хмыкнул, но без привычной нотки сарказма. Шёл рядом ровным, уверенным шагом, руки в карманах, взгляд устремлён куда-то вдаль. Его профиль в полутьме был резким и непроницаемым. Это спокойствие, эта тихая уверенность — они бесили меня до дрожи. И в то же время тянули, как магнитом. Неужели он совсем не сомневается? Неужели для него всё это — просто ещё одна странность в череде странностей? А для меня… для меня каждый шаг рядом с ним сейчас — как хождение по минному полю вслепую.

Ривен

Мы шли рядом, молча. Я старался не делать резких движений, боялся напугать её. Понимал, что она то ли сердится, то ли смущена. То ли и то, и другое. И я не знал, как пробить эту стену. Она шла и смотрела под ноги. Я шёл и смотрел, как она смотрит под ноги. Классика. Прямо учебник по идиотизму для начинающих. — Дай руку, — вдруг сказал я. Она посмотрела на меня, приподняв бровь. — Что? Зачем? — Просто дай, — повторил я. — Чтобы не свалиться. Тут скользко. Она глянула под ноги. Сухой асфальт. Ноль намёка на скользкость. Молодец, Ривен. Лучшая отмазка в истории. — А, ну конечно, ради безопасности, — хмыкнула она. Но руку дала. И вот тут началось. Её пальцы — холодные, чуть влажные, тонкие — легли в мою ладонь, и меня будто током шарахнуло. Прямо от руки и до самого дурацкого сердца, которое забилось чаще. Она не дёрнулась. Просто шла рядом и смотрела под ноги. А я нёс её руку, как какую-то драгоценность, и боялся дышать. Мы подошли к магазину. Она скользнула внутрь, и я поймал себя на том, что опять пялюсь. Мокрые волосы, накидка, босые ноги в шлёпанцах, которые она из воздуха наколдовала. Красиво. Мерлин. Бесит. Внутри било кондиционером так, что у меня зубы заныли. Продавщица за кассой смотрела на нас, как на подозрительных личностей, которые сейчас начнут выносить товар пачками. Ну да, видок стоящий: двое мокрых полуголых людей, ночью ломятся за пивом. Сразу ясно — приличные люди. Она сунула купюру кассирше, забрала сдачу, и мы вышли обратно в эту духоту с пакетом пива. Я откупорил бутылку об урну — полезный навык, между прочим, — и протянул ей. Она сделала глоток. Запрокинула голову, и я опять залип на её шею. Мерлин, да что со мной? У неё даже горло двигается красиво. Вытерла губы тыльной стороной ладони. И тут наши взгляды встретились. Всё. Я пропал. Потому что в её глазах было что-то такое... Не обида, не злость. Просто какая-то честность, от которой мне стало не по себе. Я не выдержал. — Дай, а то захлебнёшься, — ляпнул я и забрал у неё бутылку. Зачем? Хрен его знает. Просто надо было что-то сделать, чтобы этот момент не завис в воздухе. Сделал глоток. Пиво тёплое, горькое. А в горле пересохло не из-за жары — из-за того, как она на меня смотрела. — Мой ход, — усмехнулась она и выхватила бутылку обратно. Так и шли к пляжу, перекидываясь бутылкой и тупыми фразами в духе соревнований 12-летних.

Аурелия

Ситуация дурацкая. Мы идём, держимся за руки, молчим, и между нами висит такое напряжение, что хоть ножом режь. Соревнование какое-то: кто первый расколется? Кто признается, что всё это уже переросло дурацкие шуточки и приколы? Но сама я не начинала первой. Потому что за любым словом в такой ситуации стояла целая куча дерьма. Все эти "ты не такая", "ты лучше", "ты достойна большего" — фразочки, которыми меня кормили перед тем, как в очередной раз пнуть под зад. Калеб был мастером по этой части. Сначала "ты особенная", потом "ты слишком много хочешь". Сначала цветы, потом измены. Сначала "никого кроме тебя", потом "ну ты же понимаешь, мы не пара". И теперь я шла с бутылкой тёплого пива, держала за руку парня с репутацией похуже, чем у Калеба, и боялась. Тупо, по-бабски боялась. Что всё это — очередное развлечение. Что я для него — просто способ переключиться от Беатрис. Что он привык брать и бросать, и я ничем не лучше остальных. — Булка… — вдруг сказал Ривен. Я вздрогнула. Голос у него был странный — не такой, как обычно. Без этой вечной ленивой насмешки. — М? — Ты… чего боишься? Я остановилась. Резко, будто споткнулась. Он тоже замер, и его пальцы сжали мою ладонь чуть крепче. Не больно, но ощутимо. И я почему-то не соврала. — Я… боюсь, что… — слова застревали в горле, как комки. — Что всё это неправда. Что тебе просто захотелось… ну, развлечься. Что ты привык так: взял, поиграл, бросил. И я… я не хочу быть очередной... Он смотрел на меня. В темноте его глаза казались почти чёрными, и я не могла прочитать, что в них. — Не хочешь просканировать? — спросил он вдруг, будто уже спрогнозировал все другие варианты диалога и ни один из них не привел к нужному нам или ему результату. Я моргнула. — Что? — Ну ты же умеешь. У тебя есть эта магия разума… — он говорил спокойно, будто предлагал проверить пульс или температуру. — Прочитай меня. Узнай, вру я или нет. Так ты точно сможешь понять, что я искренне не желаю тебе зла. Я замерла. Мерлин, он серьёзно? — Ты… ты понимаешь, что это значит? — выдохнула я. — Я залезу к тебе в голову. Увижу всё. Страхи, дерьмо, всё, что ты прячешь. — Ну да. — Он пожал плечами. — Зато честно. Я смотрела на него и не верила. Никто так не делает. Никто в здравом уме не пускает фею разума к себе в голову добровольно. Это как пригласить кого-то покопаться в самом грязном, самом стыдном углу твоей души. — Ты идиот, — сказала я хрипло. — Знаю, — усмехнулся он. — Так что? Рискнёшь? Он стоял так близко. Я чувствовала жар его тела даже сквозь влажный, липкий воздух. Он не шевелился — замер, будто боялся спугнуть. Будто готов был стоять так вечность, держать мою руку и смотреть, лишь бы я поверила. — Ладно, — выдохнула я. Голос дрогнул, сорвался. Ну и пусть. Я закрыла глаза. Отключила всё — шум моря, далёкие голоса, собственное сердце, которое колотилось где-то в горле, мешая дышать. Сосредоточилась только на нём. На той волне, которую обычно глушила, потому что чужие эмоции — это больно. Это шумно. Это вторжение в личное пространство, которое я ненавидела. Но сейчас я нырнула туда добровольно. И меня накрыло с головой. Горячо. Так горячо, что я чуть не распахнула глаза. Настоящая, дикая, обжигающая волна — страх, такой знакомый, что я узнала бы его из тысячи. Волнение, от которого у самого сердце выпрыгивает. Нежность — грубая, неуклюжая, совсем не умеющая себя проявлять, но настоящая, без прикрас. И желание. Не то, которое в дешёвых романах пишут — пошлое и плоское. А глубокое, тягучее, от которого воздух в лёгких заканчивается, а внизу живота всё сжимается в тугой узел. И под всем этим — что-то огромное. Тёплое. Любовь? Возможно. Слишком большая, чтобы придумать. Слишком неудобная, чтобы играть. Слишком настоящая, чтобы я могла дальше притворяться. Я открыла глаза. Он смотрел на меня. В темноте его глаза блестели — от фонарей, от влаги, может, ещё от чего-то. Я не знала, есть ли слёзы на его ресницах, но взгляд горел так, будто он стоял на краю пропасти и смотрел вниз, решаясь на прыжок. — Рив… — выдохнула я. Голос сел совсем, превратился в хриплый шёпот. — Это всё… реально? Он шагнул ближе. Ещё ближе. Между нами остались сантиметры — и моя рука, которую он всё ещё сжимал. Я чувствовала его дыхание на своих губах. Тёплое, с горчинкой пива, частое — он тоже не мог отдышаться. — Да, — сказал он. Тихо. И так... Спокойно. Но в этом спокойствии чувствовалось, каких усилий ему стоит говорить ровно. — Я запутанный. Я глупый. Я могу натворить дел — это гарантировано. — Уголок его рта дрогнул в кривой усмешке. — Но я не вру тебе, Ари. Впервые в жизни — не вру. Мне страшно так, что хочется бежать. Прямо сейчас. Сорваться и бежать, пока не поздно. — Он сглотнул, и я увидела, как дёрнулся кадык. — Но я не побегу. Я хочу попробовать остаться. Я смотрела в его глаза и видела — правду. Всё, что я только что прочитала, всё, что он сказал — это одно и то же. Мерлин, он реально не врёт. Он стоит здесь, дрожит от страха и не врёт. Я не успела ответить. Он коснулся моих губ. Осторожно. Так осторожно, будто я могла рассыпаться от одного прикосновения. Будто он боялся сделать больно, разрушить, сломать. Это было не похоже на наш первый поцелуй — тот был отчаянным, жадным, на грани. А этот… Это была мольба. Его губы — тёплые, чуть шершавые — прижимались к моим, и в этом прикосновении читалось всё: «Пожалуйста, не отталкивай. Пожалуйста, верь мне. Пожалуйста, будь со мной». Я ответила. Сначала неуверенно, пробуя на вкус — горечь пива, соль моря, что-то неуловимо его. Потом сильнее, смелее, забыв, где мы, зачем мы здесь, кто мы вообще такие. Мои пальцы разжались, и бутылка с глухим стуком упала на асфальт — я даже не заметила. Я потянулась к нему, вцепилась в его плечи, притягивая ближе, ещё ближе, чтобы между нами не осталось ни миллиметра. Его руки скользнули по моей спине, прижимая к себе. Пальцы зарылись в мокрые волосы на затылке, чуть оттягивая, заставляя запрокинуть голову. И он углубил поцелуй — уже не спрашивая, уже не боясь. Жарко, глубоко, так, что у меня подкосились колени. Я застонала ему в губы — тихо, почти беззвучно, но он услышал. И ответил таким же тихим, горловым звуком, от которого у меня внутри всё перевернулось. Его ладонь скользнула по моей шее — мокрой, горячей, пульсирующей. Большим пальцем провёл по линии челюсти, остановился на подбородке, чуть приподнимая. И я вздрогнула от этого прикосновения, как от удара током. Каждая клетка тела загорелась, откликнулась, потянулась к нему. — О, Боги… — выдохнула я в его губы, разрывая поцелуй ровно настолько, чтобы вдохнуть. Воздуха катастрофически не хватало. — Я тоже боюсь, но я… я… — Тихо, — прошептал он, прижимая меня к себе крепче. Одной рукой обхватил за талию, второй продолжал гладить затылок, успокаивающе, почти невесомо. Его губы коснулись моего виска, скулы, уголка глаз, где запутались слёзы. — Просто скажи, что тоже это чувствуешь. Я подняла на него глаза. В них стояли слёзы — мои, его, теперь уже не разобрать. В темноте они блестели, как осколки стекла. И в этом блеске было столько боли, надежды, отчаяния, что у меня сердце сжалось. — Чувствую, — сказала я, и голос сорвался в хрип. — Сильнее, чем хочу признаться. Мне кажется, я теряю себя, когда смотрю на тебя. Растворяюсь. И это… это чертовски страшно. Он улыбнулся. Криво. Устало. Счастливо. — Тогда давай найдём тебя заново. Вместе. — Он провёл большим пальцем по моей скуле, стирая мокрую дорожку. — Чёрт, я думал, я не способен на такое. Думал, во мне этого нет — чувствовать так... Я фыркнула. Сквозь слёзы, сквозь смех, сквозь всё, что во мне сейчас перемешалось в один сплошной, горячий комок. — Ну, видимо, способен, — прошептала я. И мы снова поцеловались. На этот раз — не осторожно. Не спрашивая. Не сдерживаясь. Глубоко. Жадно. Так, как будто пытались надышаться друг другом, как будто боялись, что это исчезнет, растворится в ночи, окажется сном. Его руки скользили по моей спине, сжимали бёдра, притягивали ближе. Мои пальцы вцепились в его плечи, царапали кожу через тонкую ткань футболки, зарывались в мокрые волосы на затылке.

Ривен

В этот момент я забыл о Беатрис. О прошлом. О драках. О сплетнях. О том, кем меня считают и кем я был. Всё это смыло водой, растворилось в темноте, исчезло. Осталась только она. Маленькая. Тёплая. Такая сильная — и при этом такая хрупкая в моих руках, что я боялся дышать, боялся сжать сильнее, боялся, что она исчезнет, как мираж. И я не хотел ничего. Только держать её. Стоять так вечность. Пока она не поймёт, не поверит, не убедится, что я никуда не денусь. — Пойдём, — прошептала она, отстраняясь ровно настолько, чтобы наши губы перестали соприкасаться. — Дай мне хотя бы вдохнуть. И… пойдём… туда. Она кивнула в сторону. Туда, где пляж делал поворот, скрываясь от чужих глаз. Где фонари не доставали. Где были только море, ночь и мы. Я кивнул. Слова застряли где-то в горле, превратились в комок, который невозможно было проглотить. Я просто сжал её руку крепче и шагнул за ней. Мы пошли. Не отпуская друг друга.

Аурелия

Тепло воды обволакивало нас, будто старалось стереть все границы — между телом и душой, между страхом и желанием, между «нельзя» и «к чёрту всё». Волны лениво касались наших бёдер, когда я медленно подходила к нему. Ближе. Ещё ближе. Он не отступил. Только глаза — тёмные, глубже этой ночи, глубже моря — задержались на мне дольше, чем обычно. В них было что-то, от чего у меня внутри всё сжималось. Голод. Нежность. Мольба. — Всё хорошо? — выдохнула я, заметив, как его пальцы под водой сжались в кулаки. Мышцы на руках напряглись, будто он сражался с чем-то невидимым. Он кивнул. Молча. Но в этом движении не было спокойствия. Только напряжение. Только желание, которое он изо всех сил пытался удержать на поводке. И что-то почти болезненное — как будто я могла разбить его одним словом. Потом прожигающий взгляд в упор. Раздевающий быстрее, чем любые руки. — Ты сводишь меня с ума, — выдохнул он. Голос хриплый, севший и почти чужой. Он медленно протянул руку и кончиками пальцев коснулся моей. Едва заметно. Почти невесомо. Но огонь побежал по коже, концентрируясь внизу живота, выжигая все мысли, кроме одной: ближе. Я вздрогнула. Но не отстранилась. Наоборот — шагнула. Чтобы наши колени соприкоснулись под водой. Чтобы между нами не осталось даже этого сантиметра. — И что теперь? — спросила я, и мой голос дрогнул. Предательски открыто. Он услышал. Конечно, услышал. Ривен приблизился. Медленно, давая мне время отступить, если я захочу. Я не захотела. Его ладони легли на мою талию под водой — горячие, уверенные, настойчивые. Пальцы чуть сжались на коже, и я тихо вдохнула, запрокидывая голову. Мои руки сами нашли его плечи, скользнули выше, к шее, запутались в мокрых волосах на затылке. Мы были почти раздеты. Вода, которая должна была скрывать, наоборот — обнажала. При каждом движении ткань прилипала к телу, очерчивая то, что оставалось за ней. И с каждым мгновением границ становилось всё меньше. Его губы коснулись моей щеки. Легко, почти невесомо. Потом прошлись ниже — к уголку губ, к подбородку, к шее. Горячо. Медленно. Так медленно, что я думала, сойду с ума. Я выгнулась навстречу. Сама. Не думая. Тело знало лучше разума, чего оно хочет. Кожа горела под каждым его касанием, требовала продолжения, больше, ещё. — Теперь… — выдохнул он мне в изгиб шеи, и его голос вибрировал, отдаваясь где-то глубоко внутри. Его руки скользнули ниже, обхватили мои бёдра, прижимая к себе. — Теперь я не отступлю. Даже если ты попросишь. Я обвила его ногами. Подалась вперёд, и наши тела скользнули друг по другу — мокрые, горячие, почти без преград. Я чувствовала его везде. Каждым сантиметром кожи. Я обвила его ногами, подалась вперёд, наши тела скользнули одно по другому. Его ладони скользнули вверх по моей спине, нашли застёжку купальника. Он замер — я кивнула. И в следующий миг ткань растворилась в воде, и его руки легли на мою кожу — впервые по-настоящему. Он замер на секунду, давая мне контроль. Спрашивая без слов: «Точно? Не передумала?» Я ответила улыбкой. Его ладони скользнули вверх по моей спине, нащупали застёжку купальника. Он замер снова. Я кивнула — один раз, коротко, резко. И в следующий миг ткань растворилась в воде, исчезла, будто её никогда не было. Его руки легли на мою кожу. Впервые по-настоящему. Только он и я. Я выдохнула — и это было больше похоже на стон. Я стянула с него плавки, одной рукой, на ощупь. Второй — притянула его голову ближе, впилась в его губы поцелуем, заглушая последнее сопротивление, последние сомнения. Он ответил — жадно, глубоко, теряя контроль. Его пальцы зарылись в мои волосы, сжимая, чуть оттягивая. Другая рука гладила мой бок, сжимала талию, скользила по бедру — будто он боялся забыть, как я устроена. Будто запоминал на ощупь, навсегда. Мы целовались. Долго. Глухо. С остановками, чтобы перевести дыхание, чтобы посмотреть друг другу в глаза, чтобы убедиться — это реально. И снова. И снова. Словно хотели раствориться друг в друге, стереть границы между своими телами. Когда его губы опустились ниже — к ключице, к груди, — я тихо застонала. Звук вырвался сам, без спроса. Громче, чем я хотела. Честнее, чем планировала. Он оторвался на миг, посмотрел в глаза. В них было столько всего, что у меня перехватило дыхание. — Скажи, если нужно остановиться… — выдохнул он. — Не останавливайся, — прошептала я, касаясь его губ. — Я хочу тебя.

Ривен

Я слышал только её дыхание. Оно било мне в грудь, в голову, вышибая остатки разума. Ритмичное, частое, срывающееся — оно звучало громче моря, громче ночи, громче всего, что было в мире. Ари скользнула по мне, как вода. Горячая. Смелая. Её кожа горела под моими пальцами, и я не мог насытиться этим ощущением — гладкостью, теплом, тем, как она дрожит от каждого моего касания. Я провёл рукой по её бедру. Медленно. Смакуя каждый миллиметр. Наслаждаясь тем, как она выдыхает, как подаётся навстречу, как её ногти впиваются мне в плечи. Когда я вошёл в неё, она выгнулась. Запрокинула голову, открывая шею, и застонала — глухо, протяжно, не сдерживаясь. Этот звук пробил меня насквозь, заставил замереть, бояться двинуться, сделать больно. Но она сжала меня в себе, притянула ближе, прошептала: — Не бойся. Я не сломаюсь. Мы двигались медленно. Как волны — мягкие, обволакивающие, почти невесомые. Но с каждым разом движения становились глубже, сильнее, отчаяннее. Её ногти царапали мою спину — я чувствовал их с наслаждением. С каждым движением мир исчезал. Оставалась только она. Её дыхание у моего уха. Её шёпот, срывающийся на стоны. Её пальцы в моих волосах. Её тело, принимающее меня целиком. Мы двигались, как одно целое. Я не знал, где заканчиваюсь я и начинается она. Вода вокруг нас кипела, пульсировала в такт нашим движениям, будто само море дышало с нами.

Аурелия

Каждое движение отдавалось во мне вспышкой — жаркой, глубокой, разрывающей на части. Я чувствовала его везде. Внутри. Снаружи. В каждой клетке, которая горела и требовала больше. — Рив… — выдохнула я, и имя его прозвучало как молитва. Он ускорился. Ритм сбился, стал отчаяннее, жаднее. Вода вокруг нас ходила ходуном, волны бились о наши тела, но я ничего не замечала — только его. Только то, как он смотрит. Как дрожит. Как шепчет моё имя так, будто оно — единственное, что у него осталось. — Ари… я… — голос сорвался, перешёл в хрип. — Я знаю, — прошептала я, впиваясь пальцами в его плечи. — Я тоже. Сейчас. Волна накрыла нас почти одновременно. Я закричала, не стесняясь, не думая, кто может услышать. Всё внутри взорвалось, рассыпалось на миллион осколков и собралось заново — уже вокруг него. Он замер, прижав меня к себе так сильно, что, кажется, хрустнули рёбра. Я чувствовала, как он пульсирует во мне, как его дыхание останавливается, как по телу пробегает последняя судорога. А потом — тишина. Только море. Только наше дыхание, тяжёлое, рваное, возвращающееся в норму. Только его лоб, прижатый к моему, и слёзы, которые смешались и теперь текли по обеим щекам, и уже не разобрать, где мои, где его. Я медленно открыла глаза. Он смотрел на меня. В темноте его зрачки были огромными, чёрными, бесконечными. И в них не было ничего, кроме меня. — Ты здесь, — прошептал он. Констатировал. Будто сам себе не верил. — Я здесь, — ответила я, касаясь его губ. — И вроде пока что никуда не ухожу. Он спрятал лицо у меня на плече, и я чувствовала, как его ресницы щекочут мою кожу, как по ней катятся горячие капли. — Я не заслуживаю тебя, — выдохнул он глухо. — Это не тебе решать, — я гладила его по мокрым волосам, чувствуя, как внутри разливается что-то огромное, тёплое и пугающее. Он поднял голову. Посмотрел долго, пристально, будто впервые видел. Будто запоминал навсегда. Кажется, я услышала его мысли, а может быть это были мои: Я больше не чувствую одиночества.