Дым и Зеркала

"Скажи, приятель, ты неважно выглядишь." Максвелл раздраженно стонет со своего мехового рулона. "Ха. Ха. Хиггсбери" Ухмылка Уилсона спадает, когда он становится на колени рядом с вялой формой фокусника. Максвелл выглядит совершенно неважно, будто рассыпется в прах от малейшего ветерка. (И как бы Уилсон не ненавидел его, он бы не хотел переживать этот опыт снова. Наткнуться на странный скелет в Константе было одним делом, но наблюдать то, как человек стремительно распадается до скелета, плоть гниет и отваливается на глазах - совершенно другим.) "Что с тобой случилось? Ранее днём ты выглядел в порядке. Это была атака гончих? ты использовал слишком много этих теневых... Штук?" "Если под "Теневыми штуками", как ты красноречиво выразился, ты имеешь в виду что я перегрузил себя призывом слишком большого количества теневых марионеток, потому что ты валял дурака, пока на нас нападали, то да, должно быть это именно то, что произошло" Максвелл прикрыл свои глаза "А теперь, если ты не возражаешь, я бы хотел- ты что делаешь?!" Уилсон расстегивает костюм Максвелла. "Я просто удостоверяюсь что ты не пропустил никаких травм." Руки Максвелла дёргаются, то ли пытаясь прикрыть своё оголенное изможденное тело, толи что бы оттолкнуть этого наглого придурка - неизвестно, но в конечном итоге его конечности остаются вялыми. "Ты придурок, я вполне способен- если ты думаешь что я не знаю, или нет- !" "Ох, ты можешь прекратить ныть, нет? Если бы ты хоть иногда просил о помощи, мне бы вообще не пришлось этого делать." Максвелл ворчит когда Уилсон тыкает и пальпирует его, желая чтобы у него было достаточно сил чтобы смахнуть его руки. Но конечно, исключая одно-два рефлекторных подёргивания, его проклятые придатки бесполезно лежали по бокам. "Ох да, потому что ты был так полезен, когда нас ранее окружили гончие." "Слушай, я же уже сказал, что мне жаль, хорошо? Я был занят добычей дерева и-" "Разве это не работа того сумасшедшего дровосека?" "Ох, не будь грубым. Вуди правда дружелюбный парень, если смотреть сквозь его странное проклятье и всю эту говорю-со-своим-топором штуку. Ты мог бы быть похожим на него." Руки Уилсона заняты закатыванием штанин Максвелла. "Думаю ,что я бы предпочел- Что ты теперь делаешь?" "Либо так, либо полностью снимать твои брюки, твой выбор." Уилсон пальпирует каждую тонкую жилистую ногу максвелла, плотно прижимая ступню максвелла к своей груди, когда он сгибает его ногу в колене. От фантазии пнуть ученого прямо в его солнечное сплетение его освобождает бормотание Уилсона. "Отека нет, но небольшая зажатость мышц, вероятнее возрастное... Чувствуешь онемение? Покалывание?" "Раздражение, но не в ногах." Максвелл усмехается. "Я приму это как 'нет'." Уилсон, кажется, не обращает внимание на дерзкий комментарий Максвелла; по правде говоря, он умирал от желания провести практическое исследование тела Максвелла. Для науки, естественно. Он хотел изучить влияние Кошмарного трона на физическую форму. Его желание так же подогревало краткосрочное пребывание в роли Короля. Однако до сих пор, за исключением когтей, которые Максвелл прячет под перчатками, и почерневших до предплечья рук (Из-за постоянного воздействия кошмарного топлива, с которым Максвелл так часто возился, предполагает Уилсон) тело Максвелла было таким же, как и у любого другого пожилого джентльмена его возраста. Хотя Уилсон сделал себе мысленную пометку осмотреть руки максвелла повнимательнее, по возможности пока тот всё ещё нездоров. Он благодарен судьбе за то что Максвелл сейчас недееспособен, иначе бы он не смог зайти даже так далеко. Это звучало лучше до того, как он успел взвесить последствия этой мысли. Но наука. "Ты, на самом деле, в довольно хорошей форме для старика," Уилсон бормотал, в основном для себя, игнорируя испепеляющий взгляд впивающийся в него в ответ. "Хотя тебе бы побольше мяса на костях." "Ты почти закончил?" Раздаётся столь обременённый вздох. "Да, да, дай мне ещё секунду. Просто хочу быть уверен, что у тебя нет никаких повреждений позвоночника. Я знаю что твоя спина и так беспокоит тебя, но теперь ты, кажется, не можешь двигаться, так что я хочу просто убедится..." Максвелл был удивлён, что Уилсон это заметил, но этот человек мог быть проницательным, когда хотел этого. Однако удивление быстро сменяется раздражением. "Забавно, у меня так же сейчас мучительная боль в заднице." Уилсон фыркает, ухмыляясь, не позволяя этому (по истине остроумному) подколу отпугнуть его. Он стягивает одну из гладких туфель максвелла и быстро снимает носок, прежде чем обхватить пятку Максвелла рукой. "Я не понимаю как это- Нггх!" Жалоба Максвелла прерывается тихим, приглушенным звуком, когда Уилсон проводит ногтем большого пальца по подошве мужчины. Пальцы его стопы рефлекторно сгибаются, и Уилсон вздыхает с облегчением. "Хорошо, отлично! Повреждения нервов нет. Я беспокоился, особенно после..." Уилсон замолкает, когда его взгляд переключается на Максвелла. Краски сошли с его лица - если таковые вообще остались, в любом случае - на нём отражалось выражение беспокойства. "Эй, ты в порядке?" Уилсон неосознанно трёт большим пальцем под сводом подошвы Максвелла, как бы стараясь успокоить место, где он проводил ногтем, и фокусник заметно вздрогнул. "Тебе больно? Где болит?" "Н-нет. Я в порядке. Т-теперь отпусти меня." Уилсон не уверен, слышал ли он когда-нибудь, как заикается Максвелл. Не говоря ни слова, не отводя взгляд от бывшего короля, учёный снова мягко проводит по своду его стопы подушечкой большого пальца. Щёки Максвелла заливает тусклый румянец. Он замирает, и Уилсон может заметить как едва дёргаются уголки его губ. Цвет его лица стремительно возвращается к обычной бледностью, но вспышка ужаса, мелькнувшая на его лице, всё ещё остаётся. "П-прекрати". "Ну и ну." Уилсон одаривает его широкой, дьявольской ухмылкой, грозившей разорвать его лицо пополам. "Кто бы мог подумать что Великий Максвелл боится щекотки." "Я не боюсь!" Максвелл отрицает слишком быстро. "Эм… Я не боюсь. Это... Это абсурд." "Что это я вижу? Нервозность? Неуверенность?" Уилсон прослеживает пальцем подъём стопы Максвелла, эти озорно сверкающие глаза не покидают его лица. "Куда подевалась твоя обычная бравада?" "З-замолчи, идиот" Максвелл огрызается, пытаясь замаскировать свою панику язвительностью. Его губы изгибаются, когда он рычит, но подергивание уголков его губ выдает то, как тяжело ему удаётся не расплыться в ухмылке. "Ты полный- Нггх!" Уилсон прикрывает глаза, цокая языком и тряся головой. "Максвелл, Максвелл, Максвелл, ты, из всех людей, должен лучше знать, что не стоит оскорблять человека у которого в руках все карты, так сказать." Он проводит по пальцам его ступни, заслуживая очередной маленький, подавленный звук. "Я предлагаю тебе вести себя потише, только если ты не хочешь чтобы весь лагерь узнал о твоей-" Уилсон слегка царапает свод его стопы, которая дёргается и сгибается в его руке, "-Ахиллесовой пяте?" Максвелл теперь красный как томат, вместе и от унижения, и от сдерживания улыбки. Кровь стучит в его ушах, и каждое дразнящее прикосновение, каждое мягкое воркование заставляет его живот сжиматься. И это была всего лишь его нога. Он молится, чтобы остальное тело не было таким чувствительным, но прошло так много времени с тех пор, как к нему прикасались — несколько десятилетий, как минимум, — что он не может быть в этом уверен. Похоже, Уилсон поможет ему это выяснить. Говоря об Уилсоне, чёрт его подери, он слишком сильно наслаждался происходящим. Забудьте о его собственной браваде, откуда у Уилсона этот внезапный прилив уверенности? Конечно, это влияние не только теперь наличия у него восхитительного средства для шантажа. Уилсону хотелось отомстить за то, что Максвелл втянул его в Константу? Максвелл мысленно трясёт головой, прогоняя эту мысль. Это жажда Уилсона к запретным знаниям заперла его здесь; Максвелл же только преподнёс учёному то, чего он так желал и погодите секунду, что он- "Нет," Максвелл шипит, стараясь скрыть отчаяние в своём голосе, когда Уилсон стягивает его другую туфлю. "Ты не посмеешь." "Или что?" Парирует Уилсон мурчащим голосом, и с хищной ухмылкой почти срывает с Максвелла второй носок. "Что ты собираешься сделать, убить меня?" Максвелл был бы лжецом, если сказал бы что не обдумывает это, но сокрушительная тяжесть опасения и предвкушения, которая каменной плитой давила ему на грудь, остановила его от проговаривания этого вслух. "Какая смерть по счёту это будет?" Уилсон ехидно продолжает, отчего внутренности Максвелла стынут. "Я знаю, что ты вёл счёт. Ты ведь любил дразнить меня по этому поводу, в конце концов." Всё тело Максвелла съёживается, когда он чувствует, как по каждой его ступне зловеще барабанят по пять пальцев. "Я жду~" "П-пятьсот с-сорок третья," Максвелл хрипит. "Молодец," Уилсон воркует. "Было ли это так сложно?" Максвелл приглушенно мычит. По крайней мере, Хиггсбери не выглядел огорченным, что крайне удивительно. В его голосе не было злобы, только чистое, озорное ликование. Неужели, то короткое время что он провел на троне, вызвало у него такое сочувствие? Та жалость, что изначально побудила его освободить Максвелла от трона? Или же дело было в том, что в этом человеке просто не было злобных наклонностей? Иногда Уилсон мог быть резким и бесчувственным, но он не был плохим- Но когда Уилсон начинает лениво водить своими тупыми ногтями по его подошвам, царапая их то тут, то там и никогда не задерживаясь надолго на одном месте, Максвелл окончательно меняет свое прежнее мнение. Этот человек был воплощением зла. Безнравственным. Абсолютно подлым. "Ох, Максвелл," раздаётся сладкое бормотание, которое заставляет его живот кувыркнуться, "Неужели я вижу улыбку?" Фокусник был настолько поглощен своими мыслями, что даже не заметил, как сильно болят его щеки и челюсть. Должно быть, у него на лице была совершенно неадекватная гримаса, судя по тому, насколько сильно оно горело. Теперь он понимает, что почти не видит учёного из-за наворачивающихся в его глазах слёз. "Ох, ты выглядишь так, будто ты в абсолютной агонии," Уилсон подмечает с раздражающе мальчишеским смехом. "Но мы ведь только начинаем." Максвелл испытывает отвращение и ужас от жалкого скуляжа, донесшегося сквозь его сжатые зубы. Но большего всего его взбесило, как заблестели глаза Уилсона при этом звуке. Уилсон же был вне себя от восторга. Возможность изучить завораживающее телосложение своего злейшего врага — ради науки — и одновременно манипулировать его серьёзной слабостью, о которой, как казалось, не знала ни одна живая душа? О, это было почти слишком для бесстрашного учёного. Его исследование, если это можно так назвать, было познавательным и по другой причине. Он часто задавался вопросом, как выглядит Максвелл под этим идеально подогнанным костюмом в тонкую полоску и многослойным меховым пальто. Не скрывается ли за ним какая-нибудь чудовищная деформация, оставшаяся с тех пор, как разгневанный Максвелл превращался во всё более ужасающего зверя, под стать его ярости, когда Уилсон превзошёл его в его же игре? Были ли другие части его тела когтистыми или почерневшими? И насколько он был костлявым? Наука требовала ответов, и Уилсон был не из тех, кто отвергал завораживающий зов сирены под именем Наука. Максвелл мог похвастаться превосходной костной структурой, за которую как и мужчины, так и женщины готовы были бы убить, по крайней мере, по (научному!)мнению Уилсона . Его ступни были стройными, но не слишком узловатыми и костлявыми, руки и ноги – гибкими и изящными, как у танцора, и, несмотря на выпирающие рёбра и впалый живот, его грудь и плечи были широкими и гордыми. Не говоря уже о том, что у этого мужчины был чертовски выдающийся подбородок и высокие скулы, которыми можно было резать стекло. Уилсону даже нравился этот большой, выступающий нос (который он поддразнивал только потому, что это было больным местом фокусника). Максвелл выглядел совершенно иначе, чем остальные бедные души, с которыми он теперь застрял, и это было завораживающе, совершенно завораживающе. Но Максвелл лишь сильнее разозлился под этим пристальным взглядом, словно Уилсон препарировал его глазами. (Зная этого чудаковатого учёного, он, вероятно, так и делал.) Его первым порывом было отреагировать гневом, огрызнуться на Уилсона, чтобы тот перестал таращиться, как деревенщина, и просто занялся своими делами, но он не доверяет себе настолько, чтобы заговорить. По крайней мере, его ноющее лицо наконец-то получило передышку. Ровно до того момента как ловкие пальцы Уилсона не поползли по его ногам, словно пауки, лёгкие, как пёрышко, и невыносимо щекочущие. Они гладили нежную кожу на задней стороне колен Максвелла, и о Боже, нет, только не бёдра На него накатывает паника, и Максвелл готовится, зажмурившись и закусив губу так сильно, что чувствуется железный привкус. К чёрту Хиггсбери, к чёрту его, к чёрту этого наглого негодяя, он должен знать, что делает, он должен… Уилсон словно одержимый. Он, кажется, даже не осознаёт, что делает, или не понимает значение прикосновения к такому… интимному месту. Взгляд у него затуманенный и мечтательный, словно он опьянен очевидным дискомфортом Максвелла, а остатки приличия и сдержанности давно отпали. "Ооох," Наконец произносит он благоговейным трепетом "Твои бёдра такие мягкие". Нотка озорства возвращается в его голос, когда он добавляет, "Держу пари, они очень щекотливые, правда?" Натянутая улыбка Максвелла исчезает, уступая место кривоватой гримасе. Все эти прикосновения после стольких лет, особенно здесь, по тонкой коже внутренней стороны бёдер, были слишком интенсивными. Полностью подавленный, он тщетно пытается заставить свою кровь устремиться куда угодно. Пожалуйста, пожалуйста, куда угодно, только не сюда. Затем прикосновения прекращаются. Уилсон, должно быть, разочарован отсутствием маниакальной ухмылки, а Максвелл наконец выдыхает, хотя он даже не заметил как затаил дыхание. "Здесь не так чувствительно, хмм? Не волнуйся". Максвелл вздрагивает в ту же секунду, как тёплая рука ложится ему на живот. "У нас еще много мест, которые стоит обследовать." Максвеллу не нравится как это звучит. Но вместо того, чтобы продолжать исследовать его живот, Уилсон переметнулся к его рукам. Казалось, что он намеревался продлить эту пытку как можно дольше. Какой я везучий. Его руки были аккуратно освобождены от рукавов - по крайней мере, он не испортил его единственный хороший костюм - и его перчатки были сняты. Уилсон осматривает почерневшие когти, проводит пальцами по костяшкам, перебирает их в руках, сгибая каждый палец. Он довольно мычит, и его голос звучит почти… почти восхищенным. Максвелл уверен что даже его уши к этому моменту покраснели. Но когда Уилсон подносит когти к своим губам и начинает покусывать. Максвелл почти сгорает на месте. ПогодиПогоДИПОГОДИТЕПОГОДИТЕ ЧТО ПРОИСХОДИТ “Хигг- Уил- Что- Чт- ?!” Он бессвязно бормочет, его голос едва громче шёпота, а Уилсон выглядит довольным до мозга костей. “Ох, так твои пальцы до сих пор не потеряли чувствительность! Интересно, очень интересно.” Он замолкает, похлопывая себя по карманам желета, и вытаскиет грубо переплетённый папирусный блокнот и простой перьевой карандаш и неужели он действительно это записывает Голова Максвелла кружится. Этого слишком много, это слишком странно, это совсем не похоже на Хиггсбери- Что-то в его голове щёлкает. Рассудок. Гончие. Лепестки злых цветов в мешочке из паучьего шёлка, который Максвелл соткал для их хранения, вместо того, чтобы распихивать лепестки по карманам. Мешочек, который остался лежать на полу палатки, когда Максвелл собирался пополнить свои запасы Кошмарного топлива прежде чем его пересилило истощение. Мешочек, который всё это время лежал возле Уилсона. Уилсон пришёл ему на помощь во время атаки гончих, ринулся в бой и сражался, пока его изношенное копьё не сломалось окончательно ,а затем отчаянно бил зверей голыми руками, пока Максвелл не призвал достаточное количество марионеток, чтобы отбиться от них. Он не просто слишком долго находился рядом с гончими, он физически прикасался к ним, а затем всё то кошмарное топливо, которое потратил Максвелл, находясь рядом с ним… И теперь эти лепестки. Этот мужчина был безумным. В прямом смысле безумным. Его рассудок падал так постепенно ,что никто из них двоих этого даже и не заметил. Максвелл пытается сказать ему это, но из его пересохшего горла доносится только слабый хрип. По крайней мере это привлекает внимание Уилсона. “Хмм? Ох, не беспокойся, Макс.” Уилсон одаривает его солнечной улыбкой, которая совсем его не успокоила. “Я не забыл о тебе. Я бы никогда не смог позабыть о тебе.” От этого у Максвелла побежали мурашки по коже. “На что ты так уставился, Макс?” Откуда взялось это “Макс”? “У меня что-то на лице?” Он пытается стряхнуть то, что он думал находится на его лице, и понимает, что он всё ещё держит в руке перьевой карандаш. Он смотрит на карандаш, затем на Максвелла, затем снова на карандаш. И он улыбается. Тревожно дикая улыбка. Он убирает блокнот в карман и хватает Максвелла за запястье, проводя пером между этих острых когтей. Да, Максвелл точно не потерял чувствительность в пальцах. “Знаешь, ладони должны быть более чувствительны к прикосновениям, чем подошвы ног. Мало кто это осознаёт.” Несмотря на ухудшающееся ментальное состояние, Хиггсбери, по крайней мере, имел достаточно здравомыслия чтобы говорить тихо. “Что ты думаешь, Макс?” “П-прекрати н-называть меня- нгх!” У Максвелла перехватывает дыхание, когда перо скользит по его ладони. В конце концов Уилсон откладывает перо, предпочитая отслеживать линии на его руке пальцами, и, о боже, почему это ощущалось ещё хуже “Авв, твоя улыбка вернулась! Я думаю это ничья.” “Закрой. Рот,” Максвелл шипит сквозь сжатые зубы, позабыв о своём предупреждении на счёт лепестков. Очередное цоканье языком. “Ох, не будь таким, ты, старый зануда. Немного смеха пойдёт тебе на пользу! Как говорят, это лучшее лекарство! Только если у тебя не сломаны рёбра. Смех только ухудшит ситуацию, да.” Уилсон, похоже, искренне обдумывает это. “Думаю , будет лучше, если я проверю это.” Несмотря на то, что он точно понимал к чему подводят эти слова, пальцы, скользящие вверх и вниз по его грудной клетке, застали его врасплох. Настолько удачно, что пару пронзительных, натянутых смешков всё же вырвались из его уст несмотря на его героические усилия сдержать их. “Ох, Максвелл, это было прекрасно.” Лицо Уилсона покраснело по какой-то неизведанной причине. “Мне нужно услышать больше.” Его пальцы гладят его костлявую грудь, дребезжащую от подавленных смешков, словно перебирает струны арфы. Вся верхняя часть туловища Максвелла будто бы в огне, легкие и диафрагма бурлят и клокочут от смеха, который он такими темпами не сможет долго сдерживать. Именно когда пальцы Уилсона пробегает по его извивающимся бокам, чтобы пощекотать его подмышки, Максвелл наконец не выдерживает. Из него вырывается поток глубокого хихиканья, тихого и рокочущего, густого и насыщенного как тёплая патока. Всё становится только хуже, когда пальцы Уилсона сосредотачиваются на его дрожащем животе, слегка щекоча его обеими руками, и всякая надежда остановить поток его нервного хихиканья растворяется. “Ох, да, тебе это нравится,” Уилсон мурчит. “Я никогда не видел тебя таким счастливым! Ты должно быть действительно наслаждаешься этим. Ох...” Голос Уилсона падает на октаву, хриплый и благоговейный. Почтительный даже. “Ох. Ты и вправду наслаждаешься этим.” Чёрт возьми, он надеялся, молился, что бы Уилсон этого не заметил. Глупое, иррациональное заблуждение. У него был каменный стояк. Он мог манипулировать самой реальностью, но перенаправить свой собственный поток крови ему так и не удалось. Какой же он фокусник, с горечью думает он, если он даже свою нежелательную эррекцию не мог заставить исчезнуть. Он открывает свой рот, намереваясь свалить всю вину на прикосновения, на это напряжение, на эти чёртовы лепестки, но тут Уилсон целует его \ Почему Уилсон целует его Почему Уилсон целует его ПОЧЕМУ ОН ЦЕЛУЕТ УИЛСОНА В ОТВЕТ Дыхание Максвелла сбивается, когда кончик языка касается его нёба. Чёрт, почему он щекотлив даже в своём рту? Удовлетворённый реакцией, Уилсон наконец отстраняется. Он выглядит довольно самодовольным, глаза затуманены и полуприкрыты тяжёлыми веками. Максвелл наблюдает, как его язык мельком пробегает по губам, и фокусник чуть не кончает на месте. “Ты на вкус как дым и зеркала,” Наконец выдаёт учёный. Это был глупый намек на его прежнюю профессию? Шутка об обмане Максвелла? Или Хиггсбери говорил буквально? Дым имел смысл, ведь курить он всё ещё не бросил, но откуда он знает какие на вкус зеркала? Максвелл издаёт короткий и безрадостный смешок, выражая недоверие. Внезапно рука прижимается к его рту, и Уилсон прижимает палец к своим губам. Лагерь, верно. Ухудшает ситуацию то, что снаружи палатки доносятся шаги. “Хей, старпёр.” Класс, пироманьячка. “Ты не видел Уилсона?” “Я здесь, Уиллоу,” Отвечает Уилсон, гораздо бодрее, чем следовало бы. “Просто зашиваю раны его величества.” Максвелл вспыхивает, и он уже готов накинутся на источник своих страданий пока не почувствовал как свободной рукой Уилсон массирует через его штаны его обмякающий член. Он издаёт тихий, приглушенный стон. “Ох, чёрт. Он сильно пострадал?” “Нет, нет, ничего с чем бы джентльмен ученый не смог справиться.” Едва джентльмен, едва учёный. Максвелл закатывает глаза, Уилсон крепко сжимает его в ответ. “Но мне нужно сосредоточится. Дай мне пару минут.” То, как легко ложь скатывается с его языка, как убедительно,это почти впечатляет. Или Максвелл мог бы быть впечатлён, если бы не был так занят сейчас. “Океюшки,” Щебечет Уиллоу, успокоенная объяснение и , кажется, приподнятым духом Уилсона. “Влепи ему хорошенько от меня!” “Конечно!” И тогда она ушла. “Конечно, Уиллоу,” Повторяет Уилсон, его голос возвращается к хриплому полушёпоту. Глаза Максвелла снова закатываются, но теперь по совершенно другой причине, когда Уилсон снова привёл его в боевую готовность, “Я так хооооооорошо позабочусь о Короле Максвелле.” Уилсон мычит себе под нос весёлую мелодию, пока стягивает Максвелла его брюки и нижнее бельё, освобождая его от стесняющей жёсткой ткани. Максвелл краснеет до груди, когда Уилсон издаёт тихий, одобрительный свист. “Похоже, что твой дурацкий нос не единственное что у тебя огромное.” “Можешь ли. Ты. Пожалуйста.” Начинает Максвелл, дрожа от сочетания возбуждения, стыда и ярости. “Закрыть. Свой. Рот.” Уилсон смеётся, бесцеремонно засовывая чистый носовой платок в рот Максвелла. “Ох-хо-хо, нет. Нет нененене, приятель. Это ты, кто должен закрыть свой рот.” Уилсон обхватил член Максвелла рукой, уверенно поглаживая его по всей длине, превращая Максвелла из разъяренного мужчины в груду желе. Тёмная, полупрозрачная жидкость вытекает из его пениса, стекая по стволу, и Уилсон ахнул. “Это что, Кошмарное топливо? Твой предэякулят это Кошмарное топливо?” Уилсон снова похлопывает по своим карманам, но замирает под самым свирепым взглядом Максвелла, который он когда-либо получал от него. Взгляд, который прямо говорил “Убери свою руку прочь от этого блокнота, пока я её не сломал.” “Какой же ты брюзга.” Ворчит Уилсон. “Ни капли веселья.” Любой приглушённый ответ, который Максвелл мог выдавить, был заглушён стоном, когда рука вернулась, чтобы мастурбировать его, медленно и нежно. Его прикосновение не было ни жестоким, ни добрым, достаточно сильным, чтобы притупить эту жаждущую боль в промежности, но достаточно лёгким, чтобы удержать его от оргазма. “Ах! Я только что понял!” Уилсон убрал свою руку, заслужив разочарованный стон. Максвелл постарался образумить его очередным острым взглядом, но глаза Максвелла расширяются от ужаса, когда он видит, как Уилсон лениво крутит между пальцами тёмное перышко перьевого карандаша. “Держу пари —” он проводит пером вокруг гениталий Максвелла для пущего эффекта,” — что это самое щекотливое место на твоём теле, не так ли?” Пальцы Максвелла впиваются в мех под собой, он яростно мотает головой из стороны в сторону. Придется ускориться, размышляет Уилсон, если он начнёт восстанавливать свою мобильность. Может быть, из-за адреналина? “Нет? Ох, я не так уж в этом уверен. На самом деле, я думаю, что я на сто процентов прав. Я думаю, нам стоит проверить эту гипотезу, не так ли?” Максвелл выглядит так, будто вот-вот проглотит собственный язык, когда кончик пера касается его яичек. Уилсон исследует каждую складочку его мошонки, увлечённо наблюдая, как железы подрагивают и втягиваются от поцелуя чёрного пера. Чёрт возьми, это было щекотно, но он также чувствует, как его либидо подскочило на несколько делений. Максвелл разрывается между смехом и стоном. Его тело настолько перевозбуждено, настолько охвачено ощущениями, что он больше не может издать ни звука. Он содрогается в безмолвной агонии, трясясь так сильно, что зубы стучат сквозь платок во рту. Забудьте о рассудке Уилсона (или его отсутствии), собственный рассудок Максвелла едва держится на волоске. Он вот-вот сорвётся, когда Уилсон осторожно оттягивает крайнюю плоть, чтобы провести пером по уздечке. Щелчок и что-то ещё, учитывая, как быстро он чувствует, как поднимается его семя. Он вздрагивает, когда губы Уилсона касаются его уха, покусывая тонкий верхний хрящ. “Ты почти у финиша,” Шепчет он. “Я чувствую это. Что ты скажешь на это, мой сеньор?” У Максвелла нет времени понять, издевается ли над ним Уилсон или нет (можно с уверенностью сказать, что издевается, но голос у него очень серьезный), когда ученый сжимает кончик его головки и проводит пером по его щели. Максвелл двигает бёдрами, выгибает спину, едва не прогибаясь пополам, и достигает кульминации с такой силой, что видит звёзды. Звезды и горячий, ослепительно белый мир. Густые струи вязкого чёрного семени обильно хлещут его по груди и животу, и как только спазмы начинают утихать, а всепоглощающая белизна растворяется в окружающей их палатке, Уилсон послушно убирает платок со рта Максвелла и вытирает его. “Ты прокусил мой платок” упрекает Уилсон, хотя в его голосе слышен восторг. “И ты испортил мой карандаш. Ты хоть представляешь, сколько времени мне потребовалось, чтобы поймать ту ворону?” Максвелл начинает спорить, но Уилсон уже зачерпнул дождевой воды из каменного бассейна, который Максвелл держит в своей палатке, и подносит к его губам грубо сколоченную чашу. “Пей”. Максвелл неожиданно подчиняется, после чего Уилсон снова наполняет свою чашу (но перед этим капает немного воды на платок, чтобы смочить ее. Было бы не по джентльменски оставлять бедного фокусника липким). “Хиггсбери”. Максвелл, обретя достаточно самообладания, наконец обрёл голос, прерывая расточительно весёлое мычание Уилсона. “Ты безумен.” “Хмм?” Уилсон застёгивает брюки Максвелла, прежде чем схватить его за руку и потянуть его в сидячее положение. “Ох, я знаю. Нужно быть таким, чтобы быть таким великим ученым, как-” “Нет. Послушай меня”. Максвелл хватает мужчину за плечи и слегка встряхивает. «Ты буквально безумен, Хиггсбери». Уилсон закатывает глаза и раздражённо вздыхает, словно Максвелл был неразумным в этом разговоре. “А я сказал, что я и так это знаю, Картер.” Среди всех выживших в лагере существовало негласное правило: никогда, ни при каких обстоятельствах не называть Максвелла его прежним именем. Как бы им ни нравилось его дразнить, никто не осмеливался переступить эту черту. Уилсону повезло, что он назвал его по фамилии, а не имени, иначе Максвелл без малейших колебаний задушил бы его. Но Максвелл всё ещё был достаточно зол, чтобы сорваться и со всей силы ударить этого идиота-учёного по лицу, резкий хруст которого эхом прокатился по душной палатке. Уилсон смотрит пустым, непонимающим взглядом. Он молча касается жгучей щеки, затем уголка рта, затем осматривает кровь на кончиках пальцев. Выражение его лица меняется с шока на недоумение. А когда туман наконец рассеивается, наступает истерика. Как и после проверки подошвенного рефлекса Максвелла, он вдруг осознаёт. “Ах. Хах. АААААААААААААААААА!” “Перестань визжать, имбецил!” Но Уилсон вскакивает на ноги, грубо натягивая на Максвелла остатки одежды. “Стой, стой, неуклюжий болван, ты мне костюм порвёшь!” “Мне жаль, Максвелл! Мне жаль Мне жальпростипростиммммпх-” Максвелл хватает Уилсона за лицо и рывком ставит его на колени, сжимая ему щеки так, что губы надуваются, как у рыбы. Видимо, ему удалось вбить в него немного здравого смысла, поскольку тёмные глаза Уилсона вернули себе прежнюю ясность. Теперь он похож на испуганного кролика, что Максвелл счёл бы очень забавным, если бы не был так яростно зол. Максвелл молча указывает пальцем, и взгляд Уилсона следует к зловещим лепесткам, разбросанным по земле. “Ох.” Повисшая между ними тишина, тяжёлая и гнетущая. Уилсон первым нарушает густую тишину речью. “Мне... мне пора идти.” Он встаёт. “Мне нужно... я скажу всем, чтобы тебя не беспокоили. мы, ух, увидимся позже.” И Уилсон исчезает, оставляя Максвелла одного в вихре собственных ошеломлённых мыслей.