Дым и Зеркала

В какой-то момент Максвелл, должно быть, задремал. Необычно для него, ведь он так редко спал. Но тот инцидент с Хиггсбери лишил его всякой силы бодрствовать (а он и так был на пределе сил). Должно быть, это был защитный механизм, ведь только сладкая пустота бессознательного могла успокоить бурлящие мысли, с которыми он не хотел сейчас сталкиваться. К его большому огорчению, это не помешало ему видеть сны. Эта… тайная интрижка с этим невыносимым так называемым “учёным” вытеснило… что-то в его голове, заставив его подсознание работать на полную мощность. Его разгорячённый разум плавал в туманных фантазиях о лёгких щекотаниях и нежных прикосновениях, мягких поцелуях и дразнящих словах. Но затем его разум заполнился видениями более откровенного характера, резкие и мрачные, и яркие, и включающие в себя использования Теневой магии способами, о которых он бы никогда и не могу подумать. Он проснулся с тугим скручиванием в его животе и не менее узкими брюками. Он посмотрел вниз на свою промежность и нахмурился так, будто его пенис оскорбил весь его род. Он бы правда был бы не против закурить сейчас, но все его запасы кошмарного топлива были полностью исчерпаны после утреннего нападения гончих. Хотя… может быть его бунтующий член мог бы быть полезным прямо сейчас. … Погодите, нет, это было нелепо, не говоря уже о том, что полностью отвратительно. Только потому что Хиггсбери сказал, что это было кошмарное топливо, не значило что это правда было им. Максвелл не самоудовлетворял себя годами, даже до своего многолетнего правления в качестве Короля Кошмаров, так что тёмный полупрозрачный преякулят оказался для него таким же сюрпризом, как и для Хиггсбери. Он думал про себя что он слишком стар для таких глупостей, то, что его тело было слишком изнеможденно троном и временем и Им͝и, чтобы быть в состоянии поддерживать что-то кроме необходимых метаболических функций, и то, что его либидо уже давно угасло и умерло вместо с Уильямом Картером. Но вот оно снова, вопреки всему, проклятая твёрдая выпуклость между его ног, умоляющая о внимании как этот глупый, пушистый, тяжело-дышащий сундук-монстр. Где-то на языке вертелась шутка о собаках и костях, но он был в слишком скверном настроении что бы произнести её. Почему из всех людей именно он? Почему именно этот высокомерный шут Хиггсбери? Проблема была не в том, что он был мужчиной, ох нет. После вечности, проведённой на троне, его попыток взаимодействия с тёмными силами, непостижимыми для его понимания, его… пристрастия казались такими незначительными. Нет, его проблема заключалась в самом учёном. Он был инфантильным, сварливым, ноющим, неуравновешенным, худощавым, надменным, эгоцентричным, грубым, очаровательным, неуклюжим, усердным, изобретательным, страстным, просто втиснутым в этот жилет, это не работает, это не работает, это не работает. Максвелл трёт свои виски и думает, что может быть если он надавит достаточно сильно , то его череп треснет. Или может он мог бы попросить Хиггсбери сделать ему лоботомию. Его не нужно будет сильно уговаривать; всё, что Максвеллу требуется сказать, это то, что это для науки и этот сумасшедший прицепится к нему как банный лист. Он понимает, что если он продолжит думать об этом, то это вполне может ему помочь решить его нынешнюю проблему в брюках. Он пытается себе представить жгучую, неизмеримую, мучительную агонию, когда его плоть и кости разрезаются и распиливаются грубыми кремневыми инструментами, когда выдающийся лоб Хиггсбери нахмурен в сосредоточенности, язык высунут между тонкими губами, безумный блеск в его глубоко посаженных глазах, и как он нежно массирует его мозг своими удивительно умелыми пальцами, бормоча нежные слова похвалы в адрес Максвелла, о том, какой он хороший подопытный, такой удивительно щедрый мужчина, предоставивший своё тело науке, что даже его органы были такими щеголеватыми, я могу почувствовать как ты думаешь обо мне, Максвелл, я хочу попробовать на вкус твои мысли, я хочу ублажать языком центры удовольствия в твоём мозгу пока ты не кончишь даже не притронувшись к себе- И теперь Максвелл был и глубоко встревожен и твёрже чем когда либо. Он повержено стонет и закрывает лицо руками. Или же. Или же он мог бы фрагментировать свой разум как он делает это с его Теневыми клонами. Всё, что ему надо сделать это изолировать эти… непотребные мысли о Хиггсбери и забаррикадировать их куда нибудь поглубже на задворки своего сознания. Он проделал это с целой личностью, он мог бы сделать это снова с- “Уилсöн! Мудрöсть направит тебя, мöй друг! Что это там у тебя? Этö… мясö?” “Мясо?!” В разговор вступает еще один голос с сильным акцентом. “Мясо для могучего желудка Вольфганга?” “Мясо для всех,” раздался робкий смешок Уилсона. Он правда не любил толпы, или социализацию в целом. “Я занимался сбором ресурсов, и я подумал что-” “Чёрт возьми, Уилсон!” Восклицает Уиллоу. “Здесь должно быть мяса около трёх Коалослонов! Ты правда охотился на них всех в одиночку?” “Ох, ах, да. Я был немного на взводе после того, как, ух…”Максвелл прекратил дышать на секунду. “... после утренней атаки гончих, так что у меня было немного нервной энергии чтобы сжечь. Я, ах, подумал что мы могли бы сделать мясной похлёбки, таким путём мы сможем смешать мясо монстра с этого утра с обычным, чтобы сделать его более приятным на вкус и нивелировать негативные эффекты, а ещё сэкономить наши продовольственные запасы…” “Это отличная идея, крошечный яйцеголовый мужчина! Больше мяса для Вольфганга!” “Бöльше мяса для мöгучих вöинöв!” Максвелл не был уверен, что кто-либо из них, Особенно Вольфганг, реально понимали логику (весьма умного) плана Хиггсбери, но у него не хватает время обдумать это прежде чем другой голос присоединяется к диалогу. “Что там за разговоры о мясе? Ох, Уилсон, salut! Погоди ка, здесь- здесь мяса на трёх коалослон-” “Я ЗНАЮ!” Уилсон действительно не привык ко всему этому вниманию, и Максвелл не может не испытывать явного приступа злорадства от ощутимого дискомфорта Уилсона. Теперь нас таких двое, да, Хиггсбери? “Слушай, пожалуйста, просто возьми мясо, хорошо, Варли? И на счёт этого мясо монстра с этой утренней -” “Я слышал, ты сказал что хочешь смешать это в похлёбке чтобы сэкономить запасы и снизить ядовитые свойства? Génial, mon ami!” Раздаётся звук похлопывания по одежде. Должно быть шеф дружески похлопал его по спине. Максвелл мог только представить, насколько некомфортно выглядел уилсон на тот момент и мечтал сам увидеть это лицо. “Это то, почему ты мозг команды.” “Если он мозг, то мы все обречены.” “Ох, заткнись, Уиллоу!” последовал раздражённый ответ Хиггсбери. Максвелл усмехнулся. Хоть на одно он и поджигательница согласны. “Господь! Ты чего сегодня такой ворчливый?” “Дай бедному человеку отдохнуть, у него был длинный день. Но почему тебе понадобилось раздобыть столько мяса, Уилсон? Всё таки не ты у нас ответственный за охоту-” “- особенно когда у тебя есть что взорвать вместо этого.” “Ох, я знаю, что женщине, которая не раз сравнивала лагерь с землёй, не стоит читать мне лекции о-” “Прекратите, вы öба! Сфöкусируйтесь! Друг Уилсöн, Почему ты не призвал меня для охöты? Ты же знаешь, я-” Первоначальное веселье Максвелла сменилось раздражением. Боже, какие же они шумные. Вся эта болтовня и препирательства вызывали у него головную боль. Он уже было бы начал их игнорировать, как тут- “-хотел сделать мясную похлёбку для Максвелла-”У Максвелла почти остановилось сердце. И все эти идиотские бормотания резко затихли. Атмосфера стала настолько мертвенно тихой, что он услышал металлический лязг зажигалки пироманьяка, ударяющейся об землю. “... потому что он… ранен…” Оглушающая тишина. “... мхм.” Уиллоу, эта болтливая маленькая негодница, заговорила первая. “Давай-ка проясним. Ты, прошёл через всё это. Чтобы сделать что то хорошее. Для Максвелла.” Максвелл тайком подглядывает сквозь лоскуты его палатки, наблюдая за разговором. Все взгляды на Уилсоне, который склонил голову и застенчиво пинает землю ногой. “Не только для Максвелла. Для всех,” он бормочет в пол. “Ну, нравится нам или нет, Максвелл часть “всех” теперь,” добавляет Варли, успокаивающе похлопывая Уилсона по плечу. Максвеллу всегда нравился шеф - хотя он бы этого никогда не признал - потому что, как у Уикерботтом и его племянницы, у него была хоть какое-то чувство разумного. “Но крошечный доходяга убийца! Вольфганг никогда не простит!” “Он плут и демöн!” “И высокомерный придурок.” “Хорошо, хорошо, mes amis, успокойтесь. Забудьте о Максвелле. Я приготовлю такую похлёбку, которая заставит вас выпрыгнуть из своих сапог. Я позову когда она будет готова.” Остальные недовольные тихо кивают и в конце концов расходятся, переговариваясь между собой тихими голосами. Даже Уиллоу, пожалуй, самая близкая к Уилсону, несмотря на их постоянные перепалки, смотрит на него странно прежде чем уйти. Уилсон трёт его горящее лицо. “Ну ладно тебе, всё будет хорошо. В конце концов они одумаются.” “Ага,” Уилсон тихо отвечает, не звуча хоть как либо убеждённым. “... ты был одним из первых кого заперли здесь, не так ли? После того как Максвелл обманом заставил тебя построить дверь?” Уилсон кивает, его взгляд всё ещё прикован к земле. “Но даже ты нашёл ему прощения в своём сердце.” Учёный издаёт неловкий смешок. “Прощение это… сильное слово. Пожалел его, может быть.” Пожалел меня? Какое самомнение, приятель. “И тем не менее, ты в конце концов преодолел свою, эх, idée fixe. И если кто-то настолько упрямый как ты смог это сделать, то и другие смогут.” Пауза. “Ммм, уверяю вас, это было сказано в самом позитивном ключе из возможных.” На этот раз Уилсон смеётся, правда смеётся. Это чистый, яркий, счастливый звук, который пробуждает что-то в холодном, чёрном сердце Максвелла. “Спасибо, Варли.” Шеф ухмыляется. “Ничего страшного. Просто изобрети для меня пару нормальных кухонных принадлежностей и мы в расчёте.” Максвелл устало пялится на потолок своей палатки. Вечер быстро приближался, и после целого дня споров с самим собой, он оставил свои попытки не думать об этом тупом учёном и его тупо лице и его тупом смехе, в который он хотел погрузится как в горячую ванну. Вместо этого, он потратил последние пару часов на улучшение своего потерянного умения манипулировать жидкостями в своём собственном организме, что правда не было завуалированным пяляньем в никуда, пока кровь в его члене не решала отступить. Внизу живота начинало болеть, чёрт возьми. Он предположил, что мог бы просто позаботиться об этом обычным путём. Он приглушает свою лампадку, сбавляя свет ровно настолько, чтобы отсрочить наступление темноты, и достаёт из своего нагрудного кармана квадрат шёлковой ткани. Затем он расстёгивает брюки, высвобождая себя на открытый воздух. Как много времени прошло с того момента, как он последний раз делал это? Двадцать лет? Тридцать? Он саркастически думает, как у него получается извергать не паутину когда… Нет. Не думать об этом. Просто позаботиться о себе самым деловым и прагматичным способом из возможных. Без мыслей, только мышечная память. Он берёт шёлковый платок в свою руку и накрывает им верхушку своей эрекции, стараясь держать своё разум чистым. Он закрывает глаза, глубоко дыша через нос. Похоже, что твой дурацкий нос не единственное что у тебя огромное. Боже, только Хиггсбери мог в пылу момента сказать такой двусмысленный комплимент. Не то чтобы этот момент был. Не было момента. Никакого. Максвелл успокаивает себя ещё одним глубоким вздохом. Держу пари, что это самое щекотливое место на твоём теле, не так ли? Он сжимает себя слишком сильно, почти на грани с болью. Что за одержимость была у Хиггсбери на этой страной парафилии? И вообще, почему он всё ещё думал об этом? Нет? Ох, я не так уж в этом уверен. На самом деле, я думаю, что я на сто процентов прав. … И почему мысли об этом разжигали такой огонь в его животе?... Невольно, за закрытыми веками мелькают фантазии о Хиггсбери. Плечи его теневого костюма мерцают как тёмное пламя, копна его непослушных волос так же непостижимо черна как и его глаза, когда тот поднимает на него взгляд со своего места на коленях у Максвелла. Он одаривает его хищной ухмылкой, обнажая слишком много заострённых зубов. Затем он поднимает свою руку и манит его своим костистым пальцем. Я думаю, нам стоит проверить эту гипотезу, не так ли? “Не смей,” Максвелл шепчет, приглушённо, в пустоту. Должно быть что-то не в порядке с моим слухом, потому что я знаю что не слышал того, как дряхлый деспот, которого я сверг, отдавал мне приказы. Воображаемый Хиггсбери деликатно проводит этими утончёнными когтями от основания к кончику, снова и снова, пока на кончике не возникают мутные капли. Затем одним когтем он выводит мучительные круги по его головке. Раздаётся неловкий смешок Максвелла, больше похожий на шипящий выдох. Щекотно? “Чувствительно,” он поправляет. Тогда почему ты улыбаешься? “Предвкушаю.” Ты на каждый мой вопрос будешь отвечать односложно? “Возможно.” Неверный ответ. Теневой Хиггсбери впивается когтями в основание его члена, крепко сжимая его и поддержимая его болезненую эрекцию. Затем мираж плюёт в свою руку и начинает тереть ладонью его уязвимую головку, набухшую и гиперчувствительную из-за прилившей к ней крови. “А-Ахх-хахх-хахх! П-Прекрати! Стоп!” Максвелл согнулся, скрутился как креветка. Его протесты вырываются из него быстрыми прерывистыми отрывками. “Хахх-ахх-хах-хахх, п-пожалуйста! Пожалуйста, ахх-хаха, прекрати-!” Он оказывается на коленях, стараясь удержаться на одной руке, преодолевая сильные судороги, пока он кончает в шёлковый платок в своей другой руке.Пока он трудом переводя дыхание в одиночестве своей палатки, с мокрыми глазами и вспотевшим лбом, он думал что его сердце не выдержит ещё больше таких сильных, проходящих через всё тело оргазмов. Как только он чувствует себя достаточно уверено, что бы сесть, он вытирает свой лоб рукавом его пиджака, и заправляет себя обратно в брюки без лишней помпезности. Он смотрит с отвращением на испорченный шёлковый квадрат, который он оставил скомканным на земле, полностью пропитан субстанцией, густой и мутной как слизь, но тёмной и похоже извивающейся словно она живая. Это было действительно мерзко. У Максвелла возникло желание сжечь улики его деяний прямо сейчас, в этой палатке, кинуть это прямо в лампадку и закончить на этом день. Но если то, что сказал Хиггсбери было правдой… Он сжимает пропитанную ткань рукой в перчатке и морщится от влажного звука, который она издаёт. Отлично. Теперь он должен будет эти перчатки тоже. Но когда он раскрывает кулак, извивающаяся капля чернильной слизи покоится прямо на его ладони. “Будь я проклят,” он тихо бормочет. “Может быть это человек действительно какой-то гений.” Он растерянно потряхивает вещество в его руки, размышляя что с этим делать. Ну, мотовство до нужды доведёт. Топливо клубится дымом, превращаясь в плотно скрученную сигару. Он аккуратно откусывает кончик и выплевывает его, тот растворяется в воздухе. Удерживая Теневую сигару между его губами, он проворачивает её в своих пальцах, едва касаясь её концом пламени лампадки пока не получается прикурить. Его рот наполняется ароматным дымом, древесным и слегка цветочным как зловещие лепестки которые он использовал для топлива. Гораздо лучше. Он снимает свой пиджак и ложится на спину, складывая руки под головой. Его окутывает тишина и спокойствие, и он закрывает глаза, впервые за долгие года чувствуя себя настолько умиротворённым. Свободен от трона, хорошая сигара, тишина и спокойствие - чего ещё мог бы желать мужчина? Крепкого напитка, может быть. Хиггсбери стоит побыть полезным и сделать пару чертежей дистиллятора. … И на этом моменте его настроение портится. Он выдыхает дым из ноздрей в раздражении. Этот придурок каким-то образом сумел вцепиться в его мозг, словно паразит, и он был в ярости на себя, за то что позволил этот ничтожному муравью завладеть его мыслями так просто. И всё это из-за его секундной слабости плоти. Жалко. “Максвелл?” Да ну чёрт его дери. “Могу я войти?” Тихий, робкий смех. “Я пришёл с пропитанием, хех.” “Тебя никто не остановит,” коротко отвечает Максвелл, выдыхая облако белого дыма. Хиггсбери нерешительно входит, в руках у него большая глиняная тарелка. “Это мясная похлёбка.” “У меня есть глаза.” Но Максвелл не смотрит на него или же двигается со своего места. Одна рука всё ещё под его головой, другая держит Кодекс Умбра. Тяжёлая, некомфортная тишина повисла в воздухе. Уилсон подавляет свою нервозность и пробует снова. “Похлёбка правда хорошая. Её Варли приготовил. Она поможет тебе-” “Перестать быть таким костлявым?” Максвелл рассеянно переворачивает страницу. “Если бы каждый раз, когда я слышу это от тебя, мне бы давала по крупице золотой пыли, я бы уже смог выплавить целый слиток и забить им тебя до смерти.” Брови Уилсона сдвигаются, возмущение начинает перевешивать его страх. “Я хотел сказать что это 'поможет тебе восстановить силы', но выглядит так будто ты уже полностью восстановился.” “И это всё без вашей бесценной помощи. Что за чудо.” Уилсон хмурится и встаёт на колени около спальника, кладя чашу подальше. “Снимай штаны.” На этот раз Максвелл поднимает голову, бровь вопросительно изгибается. “Пардон?” “Твоя рана. Покажи мне.” “Хочешь проверить воображаемую работу твоих воображаемых швов?” Уилсон пытается скрыть своё смущение под хмурым взглядом, но это не помогает спрятать румянец на его лице. Повреждения нервов нет. Я беспокоился, особенно после… “Тот укус на внешней стороне твоего бедра. Дай мне посмотреть.” “Я обернул его медовой припаркой этим утром. Всё в порядке.” “Ты представляешь сколько различных видов бактерий у этих монстров в пасти? Раны, подобные этой, не шутки.” “Нет, настоящая шутка здесь - это то, что ты называешь себя учёным.” Максвелл вздрагивает, когда Уилсон хватает его за пояс брюк и с силой тянет вниз. “Твоюж ма-! Убери от меня свои грязные руки, ты, кретин, прежде чем я-” Действуя на чистых инстинктах, Уилсон зажимает губы Максвелла между своими пальцами. Он бы хохотал до слёз, увидев выражение лица другого мужчины, но был слишком занят отклеиванием припарки, чтобы проверить рану. Максвелл выглядит совершенно ошарашенным, возможно впервые в жизни застыв в оцепенении. “Выглядит хорошо. Это облегчение. Думаю ты был… прав…” Когда Уилсон поднимает взгляд, он осознаёт что совершил непростительную и потенциально смертельную ошибку. “... на счёт… раны.” Он прикладывает припарку на место и натягивает пояс штанов Максвелла обратно на его талию с самой льстивой улыбкой, которую он мог только выдать. Затем он поднимает упавшую сигару и вставляет её обратно между губ Максвелла. Он поправляет волосы фокусника. “Вот так-то лучше. Теперь на счёт похлё-ХРРК!” Учёного с неожиданной силой прижимают спиной к земле. Это выбивает воздух из его лёгких и он клянётся что теперь у него треснуло пару позвонков. Он издаёт жалкий хрип, отчаянно пытаюсь снова вдохнуть, когда длинные когтистые пальцы сжимают его горло. Максвелл нависает над ним, почти рыча как дикий зверь, их лица находились на волосок друг от друга. Так близко, что Уилсон могу почувствовать вкус дыма на своём языке. Дым и зеркала и много крови, но последнее скорее всего исходило из его собственного рта, а не Максвелла. “Дай мне хоть одну хорошую ёбанную причину почему я не должен сейчас раздавить тебе трахею прямо сейчас.” Даже простого использования слова “ёбанную” было достаточно чтобы убедить Уилсон, что он смотрит в лицо своей пятьсот сорок четвёртой смерти. “Она мне нужна чтобы дышать”, смог он выдавить из себя едва слышный хрип. Когти сжимаются всё сильнее и Уилсона снова и снова ударяют от беспощадную землю. “Недостаточно.” Удар. “Хорошая.” Удар. “Причина.” Удар. Уислон кашляет, у него ужасно кружится голова пока он пытается оторвать когти от своего горла. “Макс-велл-пожалуйста-не-могу-” “Одна причина,” он выплёвывает, пена капает из его чудовищной пасти. Его сигара каким-то образом всё ещё остаётся в уголке его рта, вероятно насаженная на его заострённые зубы. “И на этот раз ты назовёшь действительно хорошую причину, конечно если хочешь вернуть свои привилегии в дыхании.” Где-то в кислородо-голодающем и потенциально-кровоточащем разуме Уилсона, он задаётся вопросом, не распространяется ли это также на его отсутствие-последующих-черепно-мозговых-травм привилегий и целого-позвоночника привилегий. “Ахил-есо-ва.” Частица непонимания прорезается через искажённое яростью лицо Максвелла, и он задумается не правда ли он нанёс Хиггсбери травму головы. “...Что?” “Пята.” Максвелл щурится на него. Затем его глаза расширяются в осознании. Я предлагаю тебе вести себя потише, только если ты не хочешь чтобы весь лагерь узнал о твоей… Ахиллесовой пяте? “Нет.” Его хватка ослабевает, лишь немного, и Уилсон жадно вдыхает окружающий воздух в его горящие лёгкие. Однако всё что он в итоге получает - это полные лёгкие сверхъестественного сигарного дыма, от которого у него начинается приступ хриплого кашля. “Нет, ты этого не сделаешь. Ты не посмеешь.” Кашель и приток воздуха к Уилсону снова прекращаются, но теперь вокруг его шеи не одна, а две когтистые руки. Похоже, Максвелл уже полностью восстановился. “Но как ты планируешь сделать это, приятель? Собираешься созвать общее собрание? Я успею прикончить тебя как дворнягу, которой ты и являешься.” Уилсон поднимает сначала три пальца, затем один. Глаза Максвелла сужаются. “Игра в шарады? Это твой гениальный план?” “Всё-что-мне-нужно,” он хрипит, “три-слова. Один-чело-век. Весь-лагерь-знает.” “Три слова и один человек.” Из Максвелла раздаётся резкий, лишённый радости смех. “Ха! Ох ,это драгоценно. Скажи мне, приятель, как твой помощник вообще должен понять о чём ты говоришь?” “Знаю-лучшего. Слу-хи-распро-страняются-” Человек, который знает Хиггсбери лучше всех. Жестокая ухмылка сползает с лица Максвелла. “Прямо-как-огонь.” Уиллоу. Максвелл боится щекотки. Посиневшие губы Уилсона расплываются в большущей мерзкой ухмылке, какую маг когда-либо видел. А это говорит о много, ведь он уже видел пару их вариаций только этим утром. Именно на этой одно было на тридцать процентов больше крови на зубах. Хватка Максвелла снова ослабевает. но лишь совсем немного. Уилсон старается сконцентрироваться на равномерном дыхании через его нос, чтобы утихомирить спазмы в его лёгких, вместо попыток жадно вдохнуть через рот. Он не для того только что избежал смерти от удушения, чтобы отключиться из-за гипервентиляции. Максвелл всё ещё сверлит его взглядом, но кажется он достаточно успокоился, вернувшись к своему человечному облику. Не потому что в нём было меньше ярости, а потому что знает, что у Уилсона есть компромат на него. “Королевский Гамбит.” Максвелл закрывает глаза. Его спина ссутулилась когда он убрал свои руки и опустился обратно на колени, потушив сигару. Когда он снова открывает глаза, его злость исчезает, уступив место обессиленному раздражению. “Что.” Перед тем как продолжить, Уилсон немного поворачивает голову, сплёвывая полный рот крови. “Ты взял пешку, ослабив свой королевский фланг.” Максвелл смотрит на него с каменным лицом. Сначала на Уилсона, затем на тканевый потолок его палатки. Когда он наконец открывает рот, его голос плоский и безэмоциональный. “Открывающий ход, когда Белые выдвигает пешку в жертву, оставляя своего короля открытым. Если Чёрные берут пешку, то они рискуют потерять своего короля. Это значит, что единственный путь, в котором Белые могут победить, это застать Чёрных врасплох. Это настолько безрассудный и глупо агрессивный ход, для которого нужно быть абсолютным дебилом чтобы его совершить, и нужно быть ещё большим дегенератом, чтобы принять.” Максвелл хлопает себя по лбу основанием ладони. “И я принял его. Потому что даже если я знаю, что у тебя больше яиц, чем мозгов, и давай признаем, что это не такая уж и высокая планка, я все ещё не мог подумать что ты настолько неисправимый идиот.” Его сокрушения прерываются слабым смешком, за которым последовал влажный кашель. Его голос приобретает зловещий оттенок. “Что тебя так веселит, Хиггсбери?” “Шах и мат.” Уилсон садится с очередным смешком. Смех, сдобренный кровью, но не менее самодовольный “Я выиграл. Снова.” “Я даю тебе все возможности закрыть эту ситуацию и ты просто. Не делаешь этого.” Максвелл снова приковывает к учёному свой злобный взгляд, хотя он и был значительно смягчён его усталостью. “Знаешь что, нет. Ты не выиграл. Не было мата. Я отклоняю этот гамбит. Откуда ты знаешь что твой маленький…” Он презрительно жестикулирует рукой, “этим утром не был просто случайностью?” Уилсон ухмыляется, вытирая рот рукавом своей рубашки. “С помощью научного эксперимента.” В который раз за сегодня, Максвелл смотрит на него с озадаченным взглядом. Между каждым морганием проходить по несколько секунд. “Прошу прощения?” Кончики пальцев порхают по обеим сторонам его шеи прямо под ушами, словно крылья бабочки. Максвелл наклоняет голову, плечи напряжены и кулаки крепко сжаты по его бокам, дрожа, словно пытаясь сдержать гнев. И тогда из его груди доносится низкий, предательский рокот, который Уилсон узнаёт сразу. За этим следует приглушённое, тихое гудение. “Хмм. Хмхмхм.” Ухмылка Уилсона расширяется. “Шах.” “Хех.” Учёный не могу видеть глаз Максвелла, но он уловил едва заметный блеск зубов. “Хех хех.” Максвелл не был уверен, пострадал ли его рассудок, или его низкая выносливость ослабила его сопротивление, или виной тому были его расшатанные нервы. Но его внутренние стены были повреждены, а эти дьявольские пальцы продолжали откалывать от них целые куски. “И мат.” “Пффф-” Фырканье. Уилсон не мог понять, было ли это саркастически или нет. “-хаха.” “Я выиграл.” Брови Максвелла опускаются, будто он пытается бросить на учёного последний презрительный взгляд, но плотно сжатые глаза и напряжённая, вымученная улыбка не даёт ему этого сделать. “Э-это ничего не зна-ачит,” Он настаивает сквозь его сжатые зубы, в последней отчаянной попытке удержать остатки решимости. “Максвелл.” “Что.” “Взял твоего короля.” “Моего чт-ахаха-!” Конечно. Шах и мат обозначал окончание первой партии. Доска была обновлена и они сразу приступили ко второй. И Хиггсбери застал его врасплох со вторым Королевским Гамбитом. “Хахаха!” Попался на тот же крючок два раза подряд. Он не был уверен, смеётся ли он от абсурда ситуации, или же потому, что он правда не ожидал что его уши будут настолько щекотливы. “Пфффахахаха!” Уши были поистине завораживающими вещами, или же по крайней мере, так считал Уилсон. Чашечки из плоти по обеим сторонам головы, которые поглощают звуки для обработки (теперь уже запутанным) мозгом, звучат как одно из особенно нелепых - нет, не нелепых, они были вполне обоснованы - изобретений, но эти части были стандартными для (большинства?) человеческих тел. Он мог определить различные части ушной раковины только на ощупь - Он мог определить различные части ушной раковины на ощупь — твердую хрящевую внешнюю кривизну завитка, вторую кривизну противозавитка, идущую параллельно, гладкие, слегка закругленные плоскости нижней передней и верхней задней ножки, углубление раковины, ведущее в слуховой канал. Эта область стала вероятно его новой любимой частью, поскольку едва заметное касание кончиками пальцев или лёгкое поглаживание приподнятого хрящевого лоскута противокозелка вызывало едва уловимый стон среди рокочущего смеха Максвелла. Который для собственных мясных-чашечек-или-же-ушей Уилсона звучал почти как визг. Это было рискованно прикасаться к ушам Максвелла, и хотя Уилсон не был азартным человеком, нежная кожа и сотни и сотни нервных окончаний гарантировали, что это была безопасная ставка. С мочками было непонятно (хотя Уилсону пришлось подавлять внезапные навязчивые мысли покусать их немного но он не хотел думать о этих странных и необъяснимых побуждениях или выяснять откуда они возникли прямо сейчас, чёрт возьми) но наука гарантировала, что он прав на счёт остальных частей. Старая добрая, проверенная наука. Это напомнило ему, что он всё ещё не в полной мере воспользовался чувствительностью этих нервных окончаний. Уилсон наклоняется, чтобы совсем немного подуть на одно из ушей и Максвелл издаёт новый звук, слегка высокое “ннггхх!”, пока его сгорбленные плечи приподнимаются в целях самозащиты. Так что Уилсон делает это снова. “НннНННггхх пре-КРАТИ это немедленно! Хватит! Перестань!” Уилсон только посмеивается и приближается губами ближе, его нежное дыхание шевелило маленькие тонкие волоски на его коже- “Я сказал ХВ̕АТӤ͜Т͝!” Уилсона отбросило назад, видимо силой ярости Максвелла (что не должно быть научно возможным), так что это было более вероятно, что Максвелл просто пнул его в грудь. По крайней мере, он почувствовал пинок по своему солнечному сплетению. Максвелл был в ярости. Грудь и плечи тяжело вздымаются с каждым прерывистым вдохом, лицо опасного оттенка красного, вены вздуваются на его шее и лбу. Из него исходила тьма, вырывалась из его тела словно огонь. Кодекс Умбра был открыт на земле, страницы быстро перелистывались, словно владелец книги готовится призвать что-то. Это. Это было его смертью №544. “Выметайся.” Или же нет. Уилсон едва мог дышать, то ли от прямого пинка в грудь, то ли из-за гнетущей атмосферы сжимающейся вокруг него, словно змеи. К счастью, ему удаётся с трудом выдавить из себя одно из своих многочисленных умных и научных наблюдений. “Твоя мясная похлёбка скоро остынет.” “ВЫ̚МЕТ͝А͝ЙС͘Я̚!” Уилсон вскакивает на ноги как испуганный кролик. Он успевает добраться только до входа, прежде чем падает в обморок. Максвелл щипает себя за переносицу. Весь лагерь, исключая детей, сидит в тишине вокруг костровой ямы. Никто - даже Уиллоу - не смеет подать голоса когда Максвелл подходит с пустой чашей в одной руки и сжатым воротником рубашки Уилсона в другой. Он бросает вялое тело Уилсона на землю перед остальными наблюдателями и пихает глиняную чашу в руки Варли. “Ваш учёный неисправен,” он обращается к толпе. “Вам нужен новый." Он разворачивается на каблуках чтобы уйти, но останавливается. “Ты. Шеф.” Варли вздрагивает, подбрасывая миску и едва успевает её поймать, прежде чем она упадёт. “Я-я? Мхх, д-да?” Максвелл совсем немного поворачивает голову, хоть и остаётся спиной к остальным выживающим. “Благодарю вас за еду. Это было вкусно.” Затем стук дорогих туфель на низком каблуке затихает в темноте.