Мир грёз

      В комнате царила гробовая тишина, разрезаемая лишь равномерным писком аппарата. Изредка в каморку забегали медики, шарились на стеллажах, а потом также быстро убегали, кланяясь в качестве извинений.       Гинтоки сидел на стуле рядом с койкой, боком оперевшись на ледяную стену. Прислонившись к ней головой и сложив руки на груди, он неотрывно наблюдал за Хиджикатой. Отсутствие возможности помочь раздражало, но это всё, что он мог сделать — в этой чужой борьбе за жизнь он оказался бессилен.       Безмятежная улыбка продолжала приковывать взгляд. Было в ней что-то ненормальное, что никак не соотносилось с его состоянием.       — Что же тебе там такое снится, Майора? Фабрика по разведению майоринов?       Очередной протяжный писк послужил ответом, и Гинтоки, выдохнув, закрыл глаза. Что-то явно не сходится — головой он не бился, смертельных ранений не получал. Не может быть того, чтобы замком всегда был таким слабым и впал в кому лишь от парочки царапин.       Но эта странная улыбка не давала покоя. Обычно в таком бессознательном состоянии, где до смерти всего шаг, люди не улыбаются.       Из коридора донеслась возня, и Гинтоки повернул голову на шум.       В комнату вошли двое: сначала, опираясь на стену, ввалился Сого, сразу за ним появилась и Кагура. Разорванная грязная униформа висела на нем мешком, лицо испещряли синяки и ссадины, один глаз заплыл. Держась за сломанные ребра и пересиливая боль, он уверенно захромал к койке — во взгляде горел холодный огонь ненависти.       Нахмурившись, Гинтоки поднялся со стула, перегородив собой путь к Хиджикате. Заметив негостеприимный настрой, Сого остановился и, навалившись обратно на стену, растянул губы в слабую, но привычную для него садистскую улыбку.       — Данна, думаете в таком состоянии я смогу его добить? — Окита горько усмехнулся, и в его улыбке было больше боли, чем злорадства. — Пока мы тут мрем как мухи, он веселенько живёт в своем маленьком идеальном мирочке. Разве это справедливо?       Гинтоки хранил молчание, однако быстрый взгляд, скользнувший по лицу Хиджикаты, выдал его неуверенность с головой. И Сого не мог это не заметить. Приложив остатки сил, он с измученным стоном оттолкнулся от опоры и сделал шаг вперёд. Гинтоки, сжав кулаки, не отступил ни на миллиметр.       — Сейчас эта сволочь лишь безвольная тряпка, из-за которой мы-       — Хватит, Сого.       Окита замолчал и развернулся на хриплый окрик: в дверях стоял Шинпачи, с трудом удерживая на своих плечах почти обессиленного Кондо. Командующий выглядел чуть ли не хуже, чем его подчинённые: мундир разорван, запятнан грязью и кровью. Все внутренности Гинтоки будто обрушились в пропасть, когда он встретился с его взглядом: в обычно добрых глазах стояла беспросветная пустота человека, видевшего ад. Такой же взгляд раньше был и у Гинтоки — он не раз на собственной шкуре испытывал тяготы войны, потери дорогих людей, бессилие перед их спасением.       Гинтоки, не сводя пристального взгляда с Сого, передвинул свой стул ближе к выходу и помог Шинпачи аккуратно усадить Кондо. На логичное напоминание Шинпачи о том, что им с Окитой бы не помешало вмешательство медиков, Кондо категорично помотал головой, остановив рукой уже рванувшую за помощью ято.       — Это подождёт. Сейчас главное помочь Тоши. — Кондо закашлялся и небрежно обтер подбородок от крови. — Сого, ты рассказал им?       Все развернулись на Окиту и выжидающе замолчали. Злобный оскал медленно сполз с его лица, сменившись на мрачную, почти похоронную серьёзность.       Он начал неуверенно, тихо, будто боялся рассказывать всю правду. Будто боялся, что сорвётся, подлетит к Хиджикате и выбьет из него остатки затухающей в его теле жизни. Его рассказ сопровождался размеренным писком аппарата, до предела натягивая и так напряжённые нервы.       Это была не просто кома. Сого слышал, как аманто называли свою новую, высокотехнологичную разработку «Миром грёз». Вещество, попадая в организм жертвы, вызывало иллюзии, основанные на самых потаенных желаниях и мечтах. Аманто хотели взять в плен всех командиров, чтобы проверить на них эффективность «Мира грёз». Но первым и последним подопытным, кому всадили «сладкий яд», стал Хиджиката.              Голос Окиты оборвался. Опустив голову, он сжал кулаки, не в силах продолжать говорить. Все понимающе хранили молчание. Даже апппарт у койки не издал ни звука.       — Этот наркотик… он не убивает. Он соблазняет, заставляя жертву остаться внутри своих грёз по собственной воле. Пока испытуемый спит и видит красивые картинки своей идеальной жизни, его мозг медленно умирает. — Усмехнувшись, Сого перевёл взгляд с Гинтоки на Хиджикату, — Понимаете теперь, Данна? Сейчас он всего лишь живой труп.       Гинтоки почувствовал, как по его спине пробежал ледяной холод. Он явственно ощущал, какая гнетущая атмосфера упала всем на плечи. Кулачки Кагуры мелко дрожали, она прижала их ближе к телу, но это не сильно помогало — её саму потрясывало не меньше. Шинпачи побледнел и теперь цветом лица почти не отличался от Хиджикаты. Сидящий на стуле Кондо выглядел как каменное изваяние. Казалось, что он уже давно перестал дышать и лишь изображает из себя выжившего в кровавой резне бойца.              Окита поднял взгляд на Гинтоки, и в его единственном зрячем глазу заплясали отблески животной ярости.       — Он не борется и даже не собирается возвращаться. Он предан. Предан собственной мечтой. И знаете, что самое паскудное? — Его губы искривились в гримасе, похожей на плач. — Он там счастлив. По-настоящему, искренне счастлив. Пока мы хороним половину нашего отряда, он улыбается как последняя сволочь!