В отражении

Вернувшись с репетиции в приподнятом настроении, Чан включил планшет и начал прямую трансляцию. Сегодня ему особенно хотелось провести время с фанатами.  Когда подключилось больше пяти тысяч человек, он начал шутить, делиться забавными историями, создавая уютную атмосферу. Но уже через несколько минут всё изменилось. На экране, в большом количестве стали появляться странные сообщения: «Ничтожество!», «Какой же ты мерзкий!», «Урод», «Убей себя», «Ты себя в зеркало видел?» — и тому подобное. Привыкший к такого рода оскорблениям, Банчан отвечал шутками или вовсе игнорировал их. Однако сообщений становилось всё больше, и с каждым разом они звучали всё жестче. Сасэн-фанаты неожиданно обрушили на него поток необоснованной злобы, целенаправленно задевая его внешность и поведение. Сохраняя натянутую улыбку, Чан пытался продержаться ещё полчаса. Но ком в горле всё-таки предательски подступил. Наконец попрощавшись со стей, он отключил трансляцию и, не в силах смотреть на экран, положил планшет лицевой стороной вниз. Улыбнувшись сам себе, словно ничего не случилось, Чан отправился в душ. Вода всегда помогала ему смыть усталость и напряжение, мягко обволакивая тело своей прохладой. Каждая капля, скользя по коже, будто уносила с собой тяжесть прожитого дня, возвращая лёгкость и ясность в голове. Шум воды успокаивал, напоминая далёкий морской прибой, а прозрачная гладь словно впитывала его тревоги, оставляя лишь чувство тишины и внутреннего равновесия.  Закончив водные процедуры и обернув полотенце вокруг бёдер, он вошёл в комнату и остановился напротив зеркала. Взгляд скользнул по отражению: перед ним стояла крепкая фигура, выработанная годами тренировок. Но, задержавшись на лице, он вдруг почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось. — Урод… — едва слышный шёпот сорвался с его губ. Резкая, тупая боль пронзила грудь. Глаза защипало, и слёзы предательски выступили на ресницах. Не выдержав, Чан упал на колени и разрыдался. Ему было отвратительно смотреть на своё заплаканное лицо, но отвести взгляд он не мог. Напротив — чем дольше он смотрел, тем сильнее верил в то, что он жалок и ничтожен. Слова сасэнов эхом отдавались в голове: «Ты ничтожество. Ты урод. Позор команды». Эти фразы били в голову, как молот, одно за другим. Каждый звук врезался под кожу. Он слышал их снова и снова, пока ком боли не стал невыносимым. Он убеждал себя в том, что они были правы. Он урод. Человеку, подобному ему, не место на сцене рядом с идеальными красавцами. Боль разрасталась в груди, превращаясь в невыносимую пытку. Всхлипы становились громче, переходя в сдавленные, отчаянные крики. Его тело содрогалось от каждого нового приступа, будто эмоции, накопленные за долгие годы, наконец вырвались наружу. Он так сокрушался, что даже не заметил, как в комнату вошёл Хёнджин. Из коридора парень услышал рыдания лидера и, охваченный тревогой, поспешил узнать, всё ли в порядке. Зрелище, открывшееся перед его глазами, пронзило сердце: лидер сидел на полу, сгорбленный, сломленный, с покрасневшими от слёз глазами. Таким его Джинни видел впервые.  — Чан! — Хëнджин бросился к нему и опустился на колени, торопливо засыпая его вопросами: — Что случилось? Почему ты плачешь? Ты как? — он осторожно взял его за подбородок, поворачивая лицо к себе. — Пожалуйста… не прикасайся ко мне. Уходи, — хрипло выдохнул Банчан, отстраняясь и отводя взгляд. Но тот и не думал уходить. Разбитое выражение на лице лидера пугало его куда сильнее, чем резкие слова. Ещё никогда он не видел Чана таким — будто раздавленным собственными мыслями. — Нет! — решительно сказал Джинни, сжимая кулаки. — Я не уйду, пока не узнаю, что с тобой произошло. Даже не пытайся меня выгнать!  Чан содрогнулся от нового приступа плача. Его плечи тряслись, дыхание сбивалось, и, подняв глаза, он встретился взглядом с Хёнджином. Слёзы обильно текли по его щекам, обжигая кожу, словно раскалённые. — Какой же ты красивый… — прошептал Банчан сквозь рыдания, голос дрожал и срывался. — Даже без макияжа… такой прекрасный. — Его рука дрогнула и поднялась к лицу Хвана, кончиками пальцев коснувшись нежной кожи. Джинни замер, удивлённый и растерянный. Он не отстранился, только всматривался в друга, позволяя тому высказать то, что рвалось изнутри. — А я… урод, — тихо добавил Чан и резко отвёл взгляд. В зеркале снова возникло отражение, от которого ему становилось всё хуже. Проведя рукой по своему лицу, он так сильно сжал кожу пальцами, что ногти оставили красные отметины на щеке. В голове Хёнджина всё сложилось в единый пазл. «Опять сасэны…» — с ненавистью подумал он, чувствуя, как в груди вскипает ярость. — Чушь! — почти выкрикнул Хван и резко ударил Чана по руке, заставив того прекратить мучить себя. — Зачем ты вообще слушаешь этих людей? Они никто! Кучка жалких идиотов, которые прячутся за экранами! — Но… ты же не отрицаешь, что я урод? — голос Банчана дрогнул, и он снова посмотрел Хёнджину прямо в глаза, ища хоть крупицу подтверждения своей боли. — Ты не урод! — твёрдо произнёс Джинни, в его голосе звучала смесь отчаяния и гнева. — Посмотри на себя. Где ты видишь урода?! Он встал на колени позади Чана, обеими руками взял его за подбородок и, несмотря на сопротивление, повернул лицо к зеркалу. Их отражения соединились в едином кадре: один — сломленный, второй — полный решимости. — А разве нет? — сдавленно прошептал Чан, упрямо глядя в своё отражение. — Посмотри на этот огромный нос… на эти узкие глаза. На незаметные мышцы и… живот. Хёнджин почувствовал, как в груди вспыхнула ярость. Ему хотелось закричать, встряхнуть лидера, заставить его поверить в себя. Он резко подхватил Чана под руку и, не оставляя выбора, заставил подняться. — Хватит! — его голос звучал твёрдо, как приказ. Банчан нехотя поднялся, опустив взгляд в пол. Но Джинни не позволил ему спрятаться. Он вновь встал позади и обхватил ладонями его лицо, мягко поднимая к зеркалу. — А теперь посмотри ещё раз, — прошептал он почти у самого уха. Тёплые пальцы скользнули по линии глаз. — Видишь? Твой разрез глаз — плавный, чёткий, завораживающий. — Его руки переместились ниже, очерчивая скулы. — А эти скулы? Они острые, выразительные, как у модели. Пальцы коснулись губ. — А твои губы… пухлые, мягкие… такие, о которых можно только мечтать. — И этот подбородок, — Хёнджин сжал его немного крепче, заставляя не отрывать взгляда от зеркала, — он подчёркивает твою мужественность, Чан. Он медленно провёл руками вниз по шее, задержался на ключицах, затем опустился ниже. — А твоя грудь? Она идеальна. Руки — сильные, рельефные, и на них прекрасно видны мышцы. Его ладони скользнули к животу, слегка прижались к коже, будто намеренно разрушая слова, сказанные Банчаном ранее. — А здесь… видишь? — голос Джинни стал мягче, но в нём слышалась уверенность. — На твоём животе отчётливо проступают кубики пресса. Ты в самом расцвете сил. Как можно назвать это уродством? Медленно скользя ладонями по рельефным мышцам лидера, Хёнджин остановился у края полотенца, обёрнутого вокруг бёдер. Его пальцы замерли, а в голове пронеслась дерзкая мысль. Не колеблясь, он резко дёрнул ткань вниз. — Что ты творишь?! — Чан ахнул, в панике прикрывая руками достоинство. Лицо его вспыхнуло от смущения. — Встань ровно и смотри на себя! — голос Джинни прозвучал как приказ, властный и непреклонный. Банчан дрожал, борясь со стыдом, но всё же поднял глаза. Их взгляды встретились. В глазах Хёнджина горела решимость, не оставлявшая места возражениям. — Смотри только на себя, — тихо, но твёрдо сказал он, крепко обхватывая его плечи ладонями. — Я хочу, чтобы ты запомнил, насколько ты красив. Рассмотри каждую линию, каждый изгиб… каждый сантиметр своего тела. Неужели ты сам этого не видишь? Его руки вновь двинулись вниз, скользя по гладкой, светлой коже. От его прикосновений у Банчана по телу пробежали мурашки, дыхание сбилось, а сердце забилось сильнее. Хван будто силой заставлял его взглянуть на себя не глазами критика, а глазами человека, который видит в нём совершенство. Пальцы Хёнджина скользили всё ниже, очерчивая рельеф пресса, задерживаясь на каждой линии, словно он хотел, чтобы лидер увидел — в его теле нет ни малейшего изъяна. — Ты даже не представляешь, насколько совершенен, — прошептал Джинни. Его дыхание обожгло ухо Чана. — Каждый твой изгиб… каждая мышца… всё в тебе кричит о силе и красоте. Лидер попытался что-то возразить, но вместо слов из его груди вырвался лишь тихий всхлип. Его руки, до этого прикрывавшие достоинство, бессильно опустились. Взгляд в зеркале был растерянный, уязвимый, но уже не такой сломленный, как прежде. Хван, уловив это, прижался ближе, ладонями скользнул по его талии и обхватил крепче. — Смотри, Крис, — его голос стал ниже, почти хриплым. — Смотри, каким тебя вижу я. Губы Джинни будто бы случайно коснулись его плеча, оставив влажный след, от которого по коже лидера вновь побежали мурашки. Тело предательски дёрнулось: дыхание стало тяжелее, а сердце забилось так сильно, что, казалось, его можно услышать. — Хёнджин… — сорвалось с губ Чана, дрожащим, но полным желания голосом. Он закрыл глаза на миг, но вновь открыл, не в силах оторваться от отражения, где они стояли так близко друг к другу. Джинни провёл рукой ниже, по бедру, и крепко его стиснул, заставив лидера выпрямиться. — Ты прекрасен, Крис, — шепнул он прямо в его ухо, слегка касаясь губами кожи. — И чем больше я прикасаюсь к тебе, тем сильнее это чувствую. Банчан задрожал. Стыд ещё боролся в его груди, но желание уже поднималось волной, сметая сомнения.  Его тело предательски дрожало, дыхание сбивалось, но он всё ещё цеплялся за сомнения. Хёнджин чувствовал это и не торопился — его прикосновения были настойчивыми, но бережными. — Ты не имеешь права говорить о себе плохо, — твёрдо произнёс он. — Я вижу перед собой человека, который держит на себе всю команду, который сильнее любого удара. А ты называешь себя уродом? Банчан закусил губу, не в силах сдержать слёзы и тихий стон, перемешанный с рыданием. Его отражение в зеркале было теперь искажено — боль, желание и растерянность переплетались в одном взгляде. — Я… не знаю, — выдохнул он, но пальцы всё же вцепились в руку Хвана, не позволяя ему отстраниться. — Знаешь, — уверенно возразил Джинни. Его ладонь снова очертила линию груди лидера, задержалась на животе, а затем легла чуть ниже. — Твоё тело отвечает за тебя. Мышцы напрягаются под моими пальцами.  Чан судорожно вдохнул, прижимаясь спиной к груди Хёнджина. Его голова бессильно откинулась назад на плечо младшего, а из горла вырвался тихий, но полный желания стон. Опустив взгляд от раскрасневшегося лица, Джинни заметил, возбужденный орган. Он подрагивал и изливался влагой. Без тени стеснения он обхватил налитый кровью ствол рукой.  — Хëнджин, нет, не надо! — Банчан резко пришел в себя и схватил руку друга.  — Почему нет?  — Это неправильно, мы не должны этого делать. — Терзаясь в сомнениях, лидер сжимал запястье друга, но руку не одернул.  Хван слегка наклонил голову, его дыхание коснулось щеки Чана. — Неправильно?.. — тихо переспросил он, и в его голосе прозвучала мягкая усмешка. — Разве может быть неправильно то, что так естественно? Лидер тяжело дышал, его пальцы всё ещё сжимали запястье младшего, но сил удержать его уже не было. Он закрывал глаза, словно пытаясь отгородиться от собственных чувств, и в то же время жадно ловил каждое прикосновение. — Крис… — почти шёпотом позвал Хёнджин, глядя на него через отражение. — Ты слишком долго боролся сам с собой. Позволь мне хотя бы сейчас быть рядом. Слова звучали как мольба, но в них была и непоколебимая решимость. Джинни чуть сильнее прижал его к себе, не оставляя пространства между ними. Лидер вздрогнул и коротко всхлипнул, но в этот раз не от боли — это был сдавленный стон, вырвавшийся помимо воли. — Ты действительно прекрасен, Крис. И я докажу тебе это столько раз, сколько понадобится. — Голос Хёнджина стал низким, хриплым, словно сам он с трудом держал себя в руках. Резким движением он заставил Банчана приблизиться к зеркалу и упереться в него руками.  Тот хотел возразить, но слова застряли в горле. Его отражение смотрело на него с красными глазами, губами, приоткрытыми в беспомощном дыхании. Он видел себя таким уязвимым, но вместе с тем впервые ощущал себя живым. И когда Хван начал двигать рукой, окончательно стирая границы, Чан не оттолкнул его. Он закрыл глаза и позволил себе утонуть — в тепле, в словах, в прикосновениях.  — Не закрывай глаза. — Промурлыкал на ухо бархатистый голос Джинни. — Я хочу, чтобы ты видел себя, видел удовольствие на своëм лице.  Рука заскользила по стволу с новой силой и Банчан еле сдержал громкий стон.  Наслаждаясь удовольствием лидера, Хëнджин смотрел на его алое от похоти лицо, не отводя взгляда.   Он не мог оторвать глаз от лица Чана. Его щеки горели, губы дрожали, а ресницы, влажные от слёз, беспомощно подрагивали при каждом новом порыве наслаждения. — Посмотри на себя, — прошептал Джинни, почти благоговейно. — Ты даже не представляешь, насколько прекрасен в этот момент. Чан всхлипнул, пытаясь отвернуться, но младший тут же коснулся его подбородка и вернул взгляд к зеркалу. — Нет. Смотри. Видишь? Это настоящий ты. Не тот, что прячет боль под маской лидера, а живой, настоящий, невероятный. Банчан тяжело задышал, его грудь ходила ходуном. Взгляд, полный сомнений и стыда, постепенно превращался в нечто иное — в признание. В то, что внутри него разгоралось, чувство, с которым он больше не мог бороться. — Я… не могу, — сорвалось с его губ, но в голосе уже не было прежней неуверенности. — Можешь, — уверенно ответил Хёнджин, его дыхание обожгло ухо Чана. — И ты это знаешь. Я здесь. Я держу тебя. И никуда не отпущу. Я буду заставлять тебя смотреть до тех пор, пока ты не признаешь свою неправоту.  Тело Банчана напряглось, он встретился взглядом с горящими глазами друга и обильно излился, запачкав зеркало. Дыхание лидера сбилось, он беспомощно уткнулся лбом в холодное стекло. Отражение перед ним казалось чужим — измученным, но одновременно живым, настоящим. Хван, держа его за плечи, медленно склонился к уху: — Вот видишь… Ты красив. Даже в этот момент. Особенно в этот момент. Слёзы вновь навернулись на глаза, но теперь они были другими — не от боли, а от какого-то странного, почти непостижимого облегчения. Он дрожал, но не от страха, а от того, что наконец позволил себе почувствовать. Банчан медленно обернулся, встретившись взглядом с младшим. Тот смотрел на него всё так же — с решимостью, но и с безграничной нежностью. — Спасибо… — выдохнул Чан почти неслышно, будто боялся разрушить это хрупкое мгновение. Хёнджин лишь притянул его к себе, крепко прижимая к груди. — Не смей больше называть себя уродом. Для меня ты — самый прекрасный, и я докажу это тебе столько раз, сколько потребуется. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только их дыханием. Перед зеркалом больше не стоял разбитый лидер, терзаемый сомнениями. Там был мужчина, которого впервые научили видеть в себе красоту. И впервые за долгое время Чан позволил себе поверить в это.