Между сердцем и разумом

Дверь захлопнулась. Лёгкий щелчок. Словно удар. Как будто что-то оборвалось — тонкая нить, на которой держалась его хрупкая душа. Феликс остался лежать на спине, всё ещё не в силах пошевелиться. Сердце било неравномерно, будто сбилось с ритма. В горле першило. В животе — пустота. Раньше он слышал, как говорят про «ком в груди», но только сейчас понял, каково это на самом деле. Это было не просто чувство — это была боль. Настоящая. Тихая. Глубокая. "Почему он просто ушёл? Почему даже не посмотрел на меня?" Он закрыл глаза, и в темноте перед ним всплыло лицо Хёнджина. Близкое. Взволнованное. Нерешительное. Желанное. Он будто чувствовал его дыхание, вспоминал каждое прикосновение, каждую дрожь. Эти воспоминания не приносили утешения. Они жгли. Слишком ярко. Слишком живо. Болезненно.  "Мы допустили ошибку. Глупую ошибку. Но почему я допустил это, и не попытался сопротивляться?" Феликс сжал пальцы, вцепившись в край пледа. Ткань уже остыла, а он всё ещё горел изнутри. Не от желания — от боли. От чувства вины. От собственного бессилия. Он хотел остановить это чувство, но не мог. Он хотел остановить его, но не посмел. "Я хотел этого? Я позволил этому случиться. Я втянул его в это. Это моя вина. Я всë испортил." Слёзы подступили к глазам. Он прикусил губу, сдерживая всхлип, но в горле уже стоял узел. Всё внутри сжалось — не от стыда, а от одиночества. Такого пронзительного, как будто весь мир опустел за одну секунду. Он прижал подушку к лицу, стараясь заглушить собственные рыдания. "Почему он не остался? Почему не обнял? Почему не сказал хоть что-то? Он теперь ненавидит меня? Он бы выслушал? Простил? Он бы всё понял?" Но сейчас в комнате осталась только тишина. Боль. И испачканное бельё, как напоминание о том, чего нельзя было допускать. Феликс чувствовал себя грязным. Использованным. И в то же время — виноватым перед Хёнджином. Он сам не знал, от чего ему больше стыдно — от того, что произошло, или от того, как сильно он этого хотел. "Я идиот. Слабак. Я сломал всё. Сломал его. Я разрушил нашу дружбу." Он свернулся калачиком, сжав кулаки, будто только так мог сдержать всё, что рвалось наружу. Его дыхание сбивалось, губы дрожали. Он не знал, как теперь жить с этим. "Завтра я должен буду посмотреть ему в глаза. Сделать вид, что всё нормально. Но всё не нормально. Всё ужасно. Я ничтожество. Грязь." Комната была душной, плед казался слишком тяжёлым. Феликс внезапно почувствовал, как хочется исчезнуть. Просто раствориться в темноте, чтобы не видеть, не чувствовать, не помнить. Он зажал уши руками, чтобы заглушить всё: своё дыхание, тишину, голос разума, вину, страх… но мысли всё равно кричали. "Я потерял его. Или он потерял меня. Я не знаю. Я не знаю больше ничего. Что мне делать? Как всë исправить?" И в этой тишине, пропитанной сожалением, Феликс впервые за долгое время почувствовал, как по-настоящему страшно — остаться одному, с правдой, от которой не спрятаться...  Тишина окутывала комнату, как плотное одеяло. Слабый свет с улицы проникал сквозь щели в шторах, отбрасывая тусклые тени на стены. Под пледом, сбившись к самому краю матраса, тихо дышал Феликс. Он спал неровно, сжавшись, будто пытаясь спрятаться от мира, которого было слишком много. Дверь скрипнула, но он не проснулся. Банчан остановился на пороге. Его взгляд скользнул по комнате — в воздухе всё ещё витало что-то тяжёлое, невидимое. Он почувствовал это сразу. Он подошёл ближе. Взъерошенные светлые волосы, заплаканные ресницы, следы стыда, усталости, боли — всё было написано на лице Феликса, даже во сне. Банчан тяжело выдохнул, аккуратно сел рядом и тихо позвал: — Ликс... Ответа не последовало. Парень лишь тихо вздохнул, свернувшись ещё сильнее. — Прости, что оставил тебя... — прошептал Чан. Он провёл рукой по его спине, осторожно, как будто прикасался к раненому. Затем осторожно поднял его на руки. Феликс был лёгким, почти невесомым, но Чан чувствовал, сколько боли тот несёт в себе. И она отдавала тяжестью в его собственной груди. Он отнёс его в спальню и уложил на кровать. Накрыл пледом, поправил выбившиеся пряди, задержался на мгновение. Сердце сжалось от беспомощности. — Всё будет хорошо… — едва слышно пообещал он. — Я позабочусь об этом. - - - Через пару минут Банчан стоял перед другой дверью. Он знал, что Хёнджин не спит. Знал, потому что сам чувствовал — что-то сломалось, и об этом нужно было поговорить. Сейчас. Он постучал. Не слишком громко. Просто, чтобы Хёнджин понял — это не просьба. Это неизбежность. — Открыто, — раздалось глухо. Банчан вошёл. Хёнджин сидел на полу, прислонившись спиной к кровати. Смотрел в пол. Его пальцы теребили край рукава, колени были поджаты. Весь его вид кричал: «я сделал что-то страшное». Они молчали несколько секунд. Воздух между ними казался натянутым, как струна. — Я уложил его спать, — тихо начал Чан. — …Он в порядке? — голос Хёнджина был надтреснутым. — Не совсем, — честно ответил Чан. — Но он хотя бы спит. Хёнджин закрыл глаза, опустил голову, прижав лоб к коленям. Он не плакал, но Банчан видел, как дрожат его плечи. — Я не должен был… — прошептал он. — Я.… не остановился. Хотя должен был. Он доверял мне… А я... — Ты совершил ошибку, — твёрдо сказал Чан. — Я не буду тебя оправдывать. Это было неправильно. Хёнджин сжался сильнее, будто каждое слово било по нему. Банчан присел рядом. Несколько секунд молчал. Потом сказал тише, почти шёпотом: — Но я вижу, что тебе больно. Я знаю, ты совершил это непреднамеренно. И я знаю, что ты тоже напуган. Хёнджин всхлипнул. Только один раз. Очень тихо. Но этого хватило, чтобы всё сказанное прежде потеряло строгость и окрасилось теплом. — Я не знаю, как теперь быть… — выдохнул Хëн. — Я не смогу смотреть ему в глаза… — Ты должен, Хёнджин. Ты обязан. Если ты действительно сожалеешь — не убегай. Не прячься. И не оставляй его наедине с этим. Он скорее всего уже чувствует, что всё произошло только по его вине. Хотя вы оба несёте часть ответственности. Хёнджин медленно поднял глаза, полные слёз и ужаса. — Я всё разрушил, Чан... Банчан положил руку ему на плечо. — Нет. Ещё нет. Но если будешь молчать — да, разрушишь. Завтра поговори с ним. По-настоящему. Не из страха. Не из вины. А как человек, которому он важен. Наступило долгое молчание. И только в нём — та хрупкая надежда, которую Чан пытался сохранить для обоих.