Вторжение

***

      Небольшой драккар под командованием Иккинга возвращался с южной экспедиции и медленно входил в знакомые воды Олуха. Вылазка за пределы архипелага была долгой и изматывающей. Они искали спрятанный клад, отмеченный на карте, которую им любезно продал за большие деньги торговец Йохан, но нашли лишь голые скалы и бескрайние водные просторы.       Теперь же команда, состоявшая из него самого и его ближайших друзей – Сморкалы, Рыбьенога и близнецов Задираки и Забияки, – выбилась из сил. Спины ныли от долгой гребли, лица обветрились и почернели от солнца и солёных брызг. Они молчали, думая только о том, чтобы наконец ступить на твердую землю, обнять родителей и забыться долгим сном под родной крышей.       И только у Иккинга с каждым днём пути в груди росло странное чувство – беспокойство…       Впереди показался Олух. Сначала это было просто тёмное пятно на границе моря и неба, но с каждым взмахом вёсел остров становился всё чётче. Вырисовывались знакомые очертания: высокие тёмные скалы, поросшие густым хвойным лесом, где вековые ели и сосны цеплялись корнями за каменистые склоны. Потом стала видна бухта с песчаным берегом, где обычно теснились рыбацкие лодки. — Наконец-то, — с облегчением пробормотал Рыбьеног, вытирая пот со лба.       Но чем ближе они подплывали, тем сильнее сжималось сердце Иккинга. Солнце освещало знакомый пейзаж, но что-то было не так. Над домами не вилось ни единой струйки дыма. Причал был пуст. Из деревни не доносился привычный гул голосов, не слышалось ни детского смеха, ни звона молота из кузницы. Остров был неподвижен и безмолвен, будто вымер за эти несколько недель, что ребят не было на Олухе. — Что здесь происходит? — Сморкала встал, щурясь. — Где все? — Не знаю, — тихо ответил Иккинг. Его взгляд прилип к деревне. Лишь густой туман, необычный для ясного дня, медленно полз между домами, окутывая их белёсой пеленой и скрывая то, что должно было быть на виду.       Они пришвартовались на пустом причале. Длинные мостки простирались в неестественной пустоте без единой привязанной лодки. Тишина была оглушительной. Даже чайки, вечно кружившие над бухтой, куда-то исчезли. От воды и берега тянуло затхлым дыханием, в котором смешались запах гари, солёной влаги и чего-то постороннего – едкого, с металлическим привкусом.       Иккинг первым спрыгнул на потемневшие от времени доски. Древесина прогнулась под его весом с приглушённым стоном, и этот звук одиноко раскатился вдоль безлюдного берега. Его встретила давящая атмосфера, от которой по коже побежали мурашки. Он замер на месте, пытаясь осознать источник нарастающей тревоги.       Его тело напряглось, а инстинкты вопили об опасности. В груди заныла смутная тоска, переходящая в тяжёлое предчувствие. Он достал из-за спины топор, его пальцы непроизвольно сжали рукоять. — Приготовиться к бою! — скомандовал парень друзьям и побежал наверх – в деревню.       Через несколько минут все пятеро шли по пустынной улице с оружием наперевес. Картина, открывавшаяся перед ними, говорила сама за себя: посередине улицы лежала перевёрнутая и раздавленная чем-то тяжёлым телега, её содержимое – мешки с капустой – было разбросано вокруг. Повсюду валялись оружие, инструменты, деревянные обломки от бочек и телег.       Впереди виднелся дом с проломленной крышей, часть кровли обрушилась внутрь, оставив зияющий проём. Стены соседнего здания были испещрены глубокими царапинами. В нескольких местах брёвна стен были расщеплены, словно от мощного удара. Воздух был наполнен запахом разложения и древесной пыли. — Что здесь произошло? — дрожащим голосом спросил Рыбьеног. — Берсерки? Изгои? — предположил Сморкала. — Или Берсои! Нет-нет-нет! Изсерки! Или лучше Изерки? Не знаю… — весело добавил Задирка.       Все на него посмотрели, как на идиота, будто он не осознавал, что сейчас происходит. Хотя никто не осознавал… — Смотрите, Главный Зал! — крикнул Иккинг, указывая рукой на вход в Зал.       Массивные дубовые двери Главного Зала были вырваны с корнем. Одна из них лежала в нескольких шагах от входа, расколотая пополам, вторая исчезла вовсе. Оставшийся проём зиял чёрной пустотой, из которого вырывалось густое, почти осязаемое зловоние – смесь разложения тел; густой, уже свернувшейся крови и чужеродной слизи. — Осторожно, — бросил Иккинг через плечо. — Мы не знаем, что нас там ждёт.       Он подошёл ко входу и замер на пороге, не в силах поверить в то, что увидели его глаза.

Горы тел

      Одни лежали неестественно скрюченными, с вывернутыми конечностями. Другие были просто разорваны на части. Всё было залито кровью и чёрной липкой жижей. Иккинг стоял, не в силах пошевельнуться. Его взгляд бегал по знакомым лицам, искажённым предсмертной агонией. — Отец… — хрипло произнёс Сморкала.       Его взгляд прилип к телу могучего викинга, лежавшему у стены. Слюнявый, обычно такой громкий и полный жизни, теперь лежал безжизненным бревном – без рук и ног. От ключицы до живота шёл глубокий разрез, будто его вспороли крюком. Края раны почернели, а из неё сочилась та самая жижа, что покрывала пол. Его лицо, обычно красное от смеха, теперь было восковым и застывшим в немом крике.       Сморкала побелел. Казалось, он забыл, как дышать.       Иккинг громко сглотнул и заставил себя сделать шаг. Потом другой. Он шёл через этот ад, его сапоги вязли в ужасной зловонной жиже. Его взгляд метался по залу, выискивая знакомую мощную фигуру в доспехах.       И он её нашёл.       Стоик лежал в дальнем конце Зала. Что-то отбросило его туда с такой силой, что на стене над ним остался кровавый след. Его тело было относительно целым, но то, что было выше плеч… это было ужасающим месивом из костей, мозга и крови. Череп был раздроблен, словно его раздавила нога великана. Лица не было, вместо него была только кровавая каша, в которой невозможно было узнать черты того, кто когда-то был вождём и отцом.       Парень подошёл к телу и опустился перед ним на колени. Не было ни ярости, ни страдания – не было ничего. Мир вокруг потерял цвет, звук, смысл. Он был дома. Но вот дома больше не было.       Иккинг не знал, сколько времени просидел на коленях перед останками отца. Его и звали, и трясли за плечи, но он не реагировал. Он был похож на потухший факел. — Иккинг… — громко обратился к нему Рыбьеног. — Что нам делать?       Этот вопрос заставил его «ожить». Он медленно поднялся, его суставы скрипели, словно у старика. Голос, когда он заговорил, был плоским, лишённым каких-либо эмоций, чужим. — Их надо сжечь…       Ребята принялись за работу. Это был мучительный, механический труд. Они перетаскивали тела, аккуратно, почти бережно укладывая их на центральной площади. Иккинг работал молча, не поднимая глаз, не глядя на лица. Он вёл себя как молчаливая машина, вцепляясь в плечи или ноги погибших и волоча их к погребальному костру. Он брался за самую тяжёлую работу, таская тела в одиночку, напрягая мышцы до дрожи, до боли – надеялся, что физическая нагрузка хотя бы на секунду отвлечёт его от невыносимой тяжести внутри. Но это было не так: боль и усталость проходили, а пустота оставалась.       Когда последнее тело было уложено, получилась ужасающая, неестественная пирамида из людей. В её основании лежал слой сухой соломы, обрывки тканей, щепки и собранные доски – всё, что могло легко вспыхнуть.       Когда всё было готово, никто не произнёс ни слова. Они были излишни. Молча, словно договорившись, ребята взяли заранее приготовленные факелы. Без команды, без ритуальных криков, они разом швырнули горящие головни в основание костра с разных сторон. Солома вспыхнула с глухим рокотом, и пламя быстро побежало вверх, слизывая ткань и принимаясь за дерево. Вскоре вся пирамида была охвачена огнём.       Ребята стояли, глядя на то, как жар деформирует воздух и пожирает тела. Вдруг Рыбьеног тихо, почти неуверенно тронул Иккинга за локоть. — Иккинг... — его голос был хриплым и очень тихим. — Когда мы их укладывали, я всех пересчитывал. Кое-кого не хва...       В этот момент что-то холодное и костлявое коснулось его спины. Рыбьеног вздрогнул, как от удара, дико подпрыгнул на месте и громко заорал, отскакивая и прячась за Иккингом.       Позади него стояла Готти – старейшина племени. Она опиралась на посох, и её тусклые глаза сначала метнулись на горящий костёр, а затем уставились на Иккинга. Она выжила. Её маленькая покосившаяся хижина стояла на отшибе, на прибрежных скалах, и, видимо, не привлекала внимания вторгшихся тварей, которые сосредоточили всю свою ярость на главном поселении.       Готти не произнесла ни слова. Её иссохшая рука с длинными узловатыми пальцами медленно поднялась и сделала короткий, но властный жест – призыв следовать за ней. Затем она развернулась и, не оглядываясь, заковыляла в сторону тропинки, ведущей к её одинокой хижине.       Иккинг, не раздумывая, сделал первый шаг. В его опустошённом состоянии это был просто ещё один автоматический поступок, единственное доступное действие в мире, лишённом смысла. Сморкала, Рыбьеног и близнецы, всё ещё не оправившиеся от шока и испуга, молча поплелись за ним, бросая последние взгляды на пожирающий тела костёр.       Они шли по безлюдной тропе, и густой вечерний туман, смешиваясь с дымом погребального костра, заволакивал остатки деревни, превращая её в призрачное воспоминание. Вскоре они достигли небольшого строения, вросшего в скалу так, что оно казалось её естественным продолжением. Готти отодвинула звериную шкуру, заменявшую дверь, и скрылась внутри. Один за другим, пригнув головы, они вошли в тесное, пропахшее травами и дымом помещение. Здесь, в этой хижине, им только предстояло услышать правду, которая была страшнее самой смерти.       Когда все собрались возле небольшого корыта с песком, Готти медленно опустила свой посох и начала выводить на нём угловатые знаки. Друзья переглянулись. Рыбьеног, наклонившись, прищурился и начал читать вслух, с трудом разбирая её каракули: — То, что вы видите... уже было... триста зим назад...       Он умолк, давая ей продолжить. Посох снова заскользил по песку. — Наши предки... возжелали силы богов... — Рыбьеног читал медленно, и его голос постепенно терял все эмоции.       *       Люди, ослеплённые жаждой силы, завидовали своим создателям. Они поднялись на Небеса, где жили Боги, ворвались в Небесный Замок и устроили там кровавую резню. Мечи и топоры, дарованные самими богами, обрушились на их покровителей. Пали все. Никто не был пощажён.       Астрид, Богиня мёртвых и правительница Ада, не жила в сияющих чертогах Небес. Её владением была бездна, тихое царство покоя для ушедших душ. Легенды гласили, что это была юная богиня с лицом, словно сотканным из утреннего света. Её длинные волосы цвета спелой пшеницы всегда были аккуратно уложены, а глаза сохраняли цвет чистого летнего неба. Она носила простое, но удивительно изящное белое платье, которое, казалось, никогда не касалось земли, и её шаги были беззвучны. Астрид была хранительницей вечного покоя, и её голос, как шёпот листвы, утешал заблудшие души. В её мире царила тишина, нарушаемая лишь тихой музыкой забвения.       Но в тот день тишина была растоптана. От гула битвы, звона стали и предсмертных криков содрогнулись все три мира. Дрогнули стены и её безмолвного царства. Поднявшись из своей тёмной обители, она вошла в сияющие залы Небес. То, что она увидела, не было полем честной битвы. Это была настоящая бойня. Повсюду, на мраморе, затоптанном сапогами смертных, лежали бездыханные тела её братьев и сестёр. Их сияние угасло, а чертоги, наполненные когда-то смехом и музыкой, стояли в гробовой тишине.       Её печаль, глубокая и бездонная, превратилась в нечто иное. Лёд сковал её сердце, а в голубых глазах, всегда таких ясных, вспыхнул безжалостный огонь. Она не кричала. Она не проронила ни единой слезы. Она лишь подняла руку, и древняя мощь, которой она повелевала, отозвалась на её безмолвный приказ. С грохотом, от которого затрещали основы мироздания, разверзлись Врата Ада. И из чёрной бездны хлынул древний ужас, всепожирающий легион существ, что копились в её владениях с самого начала времён.       Люди, опьянённые первой и такой лёгкой победой, попытались убить и её. Но стрелы и мечи отскакивали от её белого платья. Никакое оружие: ни человеческое, ни божественное – не могло причинить ей вреда. В ужасе они ринулись прочь, но некоторые, самые отчаянные, нашли способ. Они сумели выковать цепи из Небесной Стали – единственного материала, что мог удержать её. Богиню сковали. Бессильную, её спрятали в мире людей, в сырой темнице под Олухом – тогда ещё не населённом и никому неизвестном острове, надеясь, что время сотрёт саму память о ней.       Врата Ада удалось запечатать, но печать оказалась хрупкой и временной. Никто не знал, как именно это сделал безымянный герой, и сам он, исчезая, лишь оставил пророчество: «Однажды они откроются вновь. И восстанет Пленённый Бог. И мир людей будет уничтожен».       *       В хижине воцарилась гнетущая тишина. Рыбьеног оторвал взгляд от земли и посмотрел на Иккинга. Тот сидел не двигаясь, но в его опустошённых глазах словно что-то шевельнулось. Не надежда. Безрассудная решимость.       Он медленно поднялся. Готти смотрела на него, и в её старческих глазах было что-то, что он не мог прочитать: то ли одобрение, то ли жалость. — Где Врата? — твёрдо спросил он.       Старуха снова опустила посох и написала одно слово: «ТУМАН».       Этой ночью, когда его друзья, уставшие после долгого плавания и тяжёлой работы на протяжение целого дня, наконец крепко заснули, Иккинг написал заострённым углем на куске разорванного паруса короткое послание: «Ждите торговца Йохана. Он отвезёт вас к людям. Меня можете не искать!»       Иккинг вышел из хижины. Ночной воздух был ледяным, а туман над морем – густым, как стена. Он подошёл к единственной лодке на острове – той, на которой он с ребятами вернулся на Олух.       Парень отвязал её, оттолкнул от причала и взялся за вёсла. Он не знал, где искать Врата; не знал, что будет делать, если найдёт их. Но одно он знал точно: надо плыть навстречу туману. Туда, где его не ждало ничего, кроме мщения и, возможно, смерти.       Лодка медленно удалялась от берега, с каждой минутой силуэт становился всё меньше и более расплывчатым. Туман, густой и неподвижный, принимал её в свои объятия. И вскоре она исчезла из виду. Белёсая пелена сомкнулась над водой.

***