Боль, которую я полюбил...

Идея созревала в его разбитом сознании медленно, как ядовитый гриб после дождя, пуская корни в самом тёмном углу его отчаяния. Он не мог больше так жить. Лачуга, когда-то бывшая укрытием, теперь стала клеткой, а его собственное тело – тюрьмой, в которой томились два чудовища, одно яростное и огненное, другое – холодное и голодное. Они разрывали его изнутри, и в этом адском симбиозе не было ни минуты покоя. Но что, если оставить только одного? Демон был связан с тенью, с яростью, с первобытной силой, которая хоть и делала его опасным, но хотя бы давала иллюзию контроля. А вампир... вампир был слабым. Он был воплощением страха, паразитом, боящимся солнца. Но солнце – это было чистое, безличное, милосердное уничтожение. Быстрая, тотальная смерть. Не like эта медленная, мучительная пытка двойным владением, это вечное томление между двумя безднами. Изгнать демона. Остаться вампиром. Выйти на рассвете и встретить солнце. Сгореть. Превратиться в пепел и наконец-то, наконец-то обрести покой. Это был не план спасения. Это был план самоубийства, отчаянный, безупречный в своей простоте. И он был прекрасен. Всю ночь он готовился, движимый лихорадочной решимостью. Ритуал изгнания был примитивным, слепленным из обрывков старых баек, услышанных в портовых тавернах, и его собственных смутных, полудемонических инстинктов, которые теперь он обращал против самих себя. Он не искал изящных формул или сложных заклинаний; ему нужно было нечто грубое, прямое, как удар топора, способное перерубить связь, вплетенную в саму плоть. Сначала он нашел ржавый гвоздь на полу. Сжав его в кулаке, он провел по внутренней стороне предплечья, выпуская струйку тёмной, почти чёрной крови. Она густела на воздухе, издавая сладковато-металлический запах, смешанный с серой. Этой кровью, этой сущностью двух проклятий, он нарисовал на грязном полу кривые, но замкнутые линии круга. Круг был барьером, не пускающим внутрь и не выпускающим наружу, местом, где будет вершиться его личная воля. В кровь он подмешал пепел, собранный с очага – пепел как символ тления, окончательного превращения в ничто. Затем акт отречения. Он схватил себя за один из маленьких, изогнутых рожек у виска и, сжав зубы, с силой дернул. Хруст, острая, пронзительная боль, от которой потемнело в глазах. Он повторил это со вторым. Несколько волос, вырванных с корнем, упали ему на ладонь. Эти волосы, эти фрагменты его демонической природы, он бросил в жестяную кружку, где тлел уголек. Они сгорели с шипением, испукая едкий дым, пахнущий паленым рогом и горем. Этот пепел он тоже добавил в свой круг. В центре образовавшегося пространства он установил короткую, толстую свечу, которую нашел в развалинах соседнего дома. Фитиль её он аккуратно вымочил в настое полыни, которую раздобыл еще неделю назад – трава забвения, горькая, как раскаяние, и острая, как лезвие, отсекающее связи. Он зажег её. Пламя затрепетало, отбрасывая на стены неверные, пляшущие тени, и воздух наполнился горьковатым, дурманящим ароматом. Он сел в круг, скрестив ноги, ощущая холод досок под собой. Он закрыл глаза и погрузился в себя, в тот хаос, что бушевал у него внутри. Он искал ту горячую, багровую, пульсирующую точку – ядро демонической ярости. Он нашел её. Она была похожа на раскаленный уголь в груди. И он начал отрекаться. Не просьбами, не мольбами, а приказами, полными отчаянной, почти самоубийственной решимости. – Уходи... – прошептал он, и его голос был хриплым. – Уходи от меня... Я не твой сосуд. Я не твоя обитель. Твоя сила мне отвратительна... твоя ярость... твоя слепая ненависть... Я отрекаюсь от тебя. Я вырываю тебя с корнем. Я изгоняю тебя из каждой клетки, из каждой пяди своей плоти! Это было мучительно. Каждое слово было похоже на то, как будто он отрывает от себя куски плоти заживо. Ранки на голове, где росли рожки, заныли тупой, раздирающей болью, будто в них влили раскаленный свинец. По телу пробежали судороги, сводя мышцы в болезненных спазмах. Ему казалось, что из него вырывают когти, ломают ребра, вытягивают жилы. В горле встал ком, и он закричал, но не криком боли, а криком ярости – ярости, направленной на ту часть себя, которую он уничтожал. Слезы текли по его щекам, но он продолжал, стиснув зубы до хруста, выталкивая, выжигая из себя демоническую сущность, которая так долго была его частью, его проклятой силой. Когда первые, робкие лучи рассвета окрасили небо в серо-розовые, стыдливые тона, он почувствовал это. Внутри, в самой глубине его существа, что-то оборвалось, лопнуло, как струна, натянутая до предела. Огненный шар ярости погас, не с взрывом, а с тихим шипением, оставив после себя леденящую, болезненную, оглушающую пустоту. Сила, что позволяла ему ломать стены и не чувствовать ударов, ушла. Его рожки... он потрога́л их дрожащими пальцами. Они стали мягкими, безжизненными, как увядшие стебли ядовитого растения. Он почти не чувствовал их, будто они были чужими, приклеенными к его голове. Он сделал это. Демон был изгнан. Остался только вампир – слабый, беззащитный, но смертный. Он поднялся на ноги, пошатываясь, как новорожденный. Тело было невероятно лёгким, странным, чужим, лишенным привычной тяжести силы. Без демонической мощи он чувствовал себя... хрупким. Прозрачным. Как стеклянная кукла, которую малейшее дуновение может обратить в осколки. Идеально. Он подошёл к двери, его рука, худая и бледная, дрожала, когда он толкнул скрипучую створку. Впервые за долгие недели он вышел наружу не под покровом ночи. Воздух был чистым, холодным и невероятно свежим, он обжигал лёгкие. Небо на востоке полыхало, разрываясь оранжевым, золотым и алым. Рассвет. Его избавление. Его казнь. Он сделал шаг вперёд, потом другой, отрывая ноги от земли, которая казалась неестественно твердой. Он шёл по направлению к восходящему солнцу, подняв исхудавшее, бледное лицо к небу, ожидая, когда первый, по-настоящему жгучий луч коснётся его кожи и обратит его в прах, в дым, в ничто. В его опустошённой, выжженной душе не было страха. Только тихая, всепоглощающая надежда. Надежда на конец. На финальную точку. Солнечный луч, яркий и острый, как отполированное лезвие, пробился сквозь ветви дерева и упал на тыльную сторону его руки. И... ничего не произошло. Ни клубов дыма, ни шипения плоти, ни всепожирающего огня. Только тепло. Приятное, ласковое, живое тепло на мертвенной коже. Он ждал боли, уничтожения, освобождения – а получил лишь прикосновение, мягкое, как поцелуй. Он замер, разум отказывался понимать. Он смотрел на свою руку, ожидая увидеть чернеющую плоть, но кожа оставалась бледной, нетронутой. Потом он посмотрел на небо. Солнце поднималось выше, выплывая из-за горизонта, и его свет, полный, безжалостный и чистый, заливал его лицо, его тело, его руки. Он стоял под прямыми, палящими лучами, как статуя, и с ним абсолютно ничего не происходило. Он был просто... человеком, стоящим на утреннем солнце. Только он не был человеком. Он был вампиром, на которого солнце не действовало. – Наивный. Пик вздрогнул, услышав этот тихий, знакомый до боли голос. Он медленно, будто на оси, скрипящей от напряжения, обернулся. Джокер стоял в глубокой тени дома напротив, прислонившись к стене в небрежной, изящной позе. В его длинных, тонких пальцах он вертел маленький, тёмный, отполированный до блеска камень, испещрённый мелкими, светящимися тусклым светом рунами. На его лице играла усталая, почти разочарованная улыбка, будто он наблюдал за ребенком, пытающимся совершить нечто глупое и предсказуемое. – Ты правда думал, что это так просто? – Джокер мягко покачал головой, и его салатовые пряди колыхнулись. – Что я просто так позволю своей самой ценной, самой многообещающей игрушке сломаться о собственное отчаяние? Я же колдун, котёнок. И я всегда, всегда страхую свои инвестиции. Особенно те, что обладают таким... уникальным потенциалом. Он подбросил камень в воздух, и тот на мгновение поймал солнечный луч, вспыхнув кроваво-красным, прежде чем снова упал в его ладонь. – Простое, но элегантное заклятье. Вырезано в глубине обсидианового сердца. Оно защищает носителя от всех банальных способов самоуничтожения. От солнечного света, от святой воды, от осинового кола... – он усмехнулся, и в его глазах вспыхнули огоньки жестокого веселья. – От всего, что могло бы тебя уничтожить без моего прямого разрешения. Ты не умрёшь, Фиалка. Не сегодня. Не завтра. Никогда. Пока я не скажу иначе. Ты обречен жить, пока мне не надоест смотреть на твои страдания. Пик стоял, не в силах пошевелиться, под палящим, беспощадным солнцем, которое не могло ему ничего сделать. Оно не давало ни жизни, ни смерти. Оно было просто лампой, освещающей сцену его абсолютного поражения. Его план, его последняя, отчаянная надежда, рассыпалась в прах, оказавшись иллюзией, мыльным пузырем, который ему позволили надуть, чтобы громче лопнул. Он не мог даже умереть. Он был бессмертной тюрьмой для самого себя, камерой с вечными замками, ключ от которой был только у одного человека. Джокер подошёл к нему вплотную, вышел из тени на свет. Его салатовые волосы казались на солнце ядовито-яркими, почти живыми. – Возвращайся домой, – мягко, почти по-отечески сказал он. – На улице небезопасно. Ты простудишься. Или... испугаешься какого-нибудь шороха. В твоём новом... хрупком состоянии. Он повернулся и неспешно ушёл, его тень скользила по пыльной дороге, пока не растворилась за поворотом. Он оставил Пика одного под палящим, бесполезным солнцем. Тот медленно, как подкошенный, опустился на колени посреди улицы. Он смотрел на свои руки, на которые лился свет, не приносящий ни жизни, ни смерти, ни боли, ни исцеления. Только вечное, бессмысленное существование. Пустота внутри, где раньше бушевал демон, была оглушительной. Он был вампиром, лишенным своей ахиллесовой пяты, лишенным даже права на гибель. Он был ошибкой, которую Вселенная отказывалась исправлять. Он не сгорел. Он не умер. Он просто... остался. С выжженной пустотой внутри, с вырванной демонической сущностью, с вампирской природой, которую он не мог использовать даже для самоуничтожения. И с всепоглощающим, абсолютным, леденящим душу знанием, что от Джокера ему не спастись. Ни в жизни, ни в смерти. Его ад был не в пламени, а в бессмертии, дарованном по прихоти мучителя. Он поднял голову к безразличному небу и закричал. Долгий, беззвучный, отчаянный крик, в котором была вся его боль, всё его отчаяние, вся ненависть к себе и к своему палачу. Но крик этот затерялся в утреннем свете, не долетев ни до чьих ушей. А потом, подчиняясь приказу, как заведённый механизм, кукла, у которой оборвали все нити, кроме одной – нити послушания, – он поплёк обратно в свою лачугу. В свою вечную, беспросветную, лишенную даже надежды на рассвет клетку. Для получения контента в приоритетном порядке присоединяйтесь к моему Telegram-каналу. Новые материалы публикуются там в первую очередь:https://t.me/Peak_and_Joker_porn/28