Портрет несовершенства

В квартире пахло ёлкой, воском от свеч и мандаринами — тем самым ни с чем не сравнимым запахом праздника, который въедается в одежду и в память навсегда. В детской на кровати Ильи, лежал Тимофей, завёрнутый в байковое одеяло, словно в кокон. Его обычная бледность сменилась лихорадочным румянцем, нос был красным и раздутым, но на душе у него было тихо и спокойно. Впервые за долгие месяцы. После того, как Тимофей сказал Илье «Прощай» , а не «до свидания» он, не пошел к Федотовым. Он принял решение не дожидаться работников соцслужб. Он не хотел быть обузой, переходящей из дома в дом, и, не хотел отправляться в очередной временный приют. От слова совсем. Он вернулся в свой дом, в дом Луки. Это было единственное место, что принадлежало ему по праву. И он решил для себя что останется тут. Навсегда. Он запрятался в потаенном месте — неочевидно запрятанном под ковром подвале. Его не нашли в самом доме при первичном осмотре. Он хорошо спрятался. Илья сидел на табуретке рядом, усердно очищая оранжевый клубочек. Пальцы липли от сока, а в воздухе висел запах едкой, бодрящей цедры. Он отрывал дольку за долькой и аккуратно выкладывал их на тарелку, как драгоценности. — Витаминки, — бормотал он себе под нос, — выздоравливай быстрее. Вообще-то Тимофей выздоравливал он уже два дня как был выписан из больницы, чтобы долечиваться дома. Он посмотрел на Тимофея. Тот лежал с закрытыми глазами, но веки его вздрагивали. Илья протянул руку и осторожно погладил его по горячему, влажному лбу, сгоняя непослушные каштановые кудри. Тимофей медленно открыл глаза. Зелёные, всё ещё слишком большие на исхудавшем лице, они смотрелись бездонными. Он уловил движение руки Ильи с мандариновой долькой. Слабая, жалкая улыбка тронула его пересохшие губы, и он беззвучно приоткрыл рот. Илья усмехнулся. — Ах, ты так? Сам не можешь? — поддразнил он, водя долькой перед самым его носом. Тимофей с мольбой в глазах потянулся к ней губами. Илья, играя, чуть отодвинул руку, и тогда Тим, движимый инстинктом, сделал резкий, вороватый бросок вперёд и схватил дольку прямо с пальцев Ильи. Там и тогда в подвале. Тимофеем руководил не расчет и не план. Какой может быть план у десятилетки? Это была тоска и отчаяние. Он был абсолютно одинок, уверенный, что он «никому не нужный». Его уход в подземелье казался ему самым правильным. Он провел несколько дней в неотапливаемом помещении в лютый мороз дальневосточной зимы. Его тело было сильно переохлаждено. Озноб, сонливость, слабость. У него не было с собой еды и воды. Он был ослаблен и в последний день находился в полубессознательном состоянии от голода и жажды. Он в последний лень уже не мог самостоятельно двигаться или кричать. И Его нашли не потому, что он откликнулся, а потому, что его обнаружили. Решив очередной раз еще более тщательно прошерстить стартовую точку. Он не плакал и не звал на помощь, а просто лежал, уставившись в одну точку, отрешившись от реальности. Он просто сдался и ждал конца, не предпринимая никаких действий для своего спасения. Его нашли физически истощенным, на грани жизни и смерти, находящимся в глубоком ступоре. Он не бежал в лес, не пытался покончить с собой активно — он просто ушел в единственное безопасное для него место и позволил миру забыть о себе. Его «спасение» было не результатом его собственных действий, а следствием упорства и догадливости взрослых. В этот момент в комнату вошёл Женя, неся перед собой, как священный сосуд, большую эмалированную кастрюлю, из которой валил густой пар. — Илья, не балуйся! — строго сказал он, но в голосе не было былой сухости, только усталая забота. — У нас сейчас не игры, а ингаляция. Брысь со стула. Тимоша, садись, будем дышать кипятком. Прогреем твою чахотку. Они забрали его не просто в семью, они буквально вытащили его с того света. Тимофей послушно, поднялся, сел на краешек кровати. Женя поставил кастрюлю на табуретку, достал из комода большую старую простыню и накрыл ею Тимофея и кастрюлю, создав паровой шатёр. — Можно мне тоже? — тут же попросил Илья. — А то я, может, тоже заболею. — Дыши на здоровье, — вздохнул Женя, отворачивая край простыни. — Двоим, полезнее. Илья нырнул под полотно. Пространство внутри наполнилось густым, обжигающе-влажным воздухом, пахнувшим ромашкой и содой. Их лица, мокрые от конденсата, оказались в сантиметрах друг от друга. Они оба тяжело дышали, и пар щекотал ноздри. У Тимофея из носа текли зелено-желтые ручьи, он был весь красный и по-стариковски хрипел. — Заразишься, — просипел он, вытирая лицо рукавом пижамы. Илья фыркнул прямо в его мокрое лицо. — Зараза к заразе не липнет! — провозгласил он и вдруг, движимый порывом, ткнулся своим носом и лбом в щёку Тимофея. Тот сначала застыл, а потом ответил. Они терлись друг о друга мокрыми, горячими мордашками, потирались носами, как индейцы, заключающие мирный договор. Из-под простыни доносилось их сдавленное, хриплое хихиканье — звук, который был куда лучшим лекарством, чем любой кипяток. Женя, стоя снаружи и глядя на колышущийся простынный шатёр, тихо улыбнулся.