Портрет несовершенства

Очередное повышение Виктора пришлось на конец учебного года. На этот раз – перевод на юг, в Горячий Ключ. Но этот переезд стал для мальчишек первым, в котором они не участвовали. Родители, справедливо рассудив, что возиться с обустройством новой квартиры с двумя подростками на шее – то еще удовольствие и купили им билеты на самолет до Нижнего Новгорода, к дедушке Игорю. Тимофей знал деда Ильи – тот пару раз приезжал в гости в Уссурийск и Хабаровск. Мужчина был общительным, гостеприимным, и они неплохо ладили, хотя Тимофей по привычке немного стеснялся. Он даже пробовал упрашивать Женю: «Можно я с вами останусь? Я Помогу». Но Женя был непреклонен: «Детка, поверь, вы поможете если поедите к делушке. Мы будем целыми днями в коробках и в пыли. Поезжайте, отдохнете. Тебе понравится.». Илья поддакивал, хлопая Тимофея по спине: «Да расслабься! Дедуля классный, речка рядом, город красивый! Тебе еще уезжать не захочется». Их посадили на самолет и, как два ценных груза, отправили через полстраны. Дедушка Игорь встретил их с распростертыми объятиями. Он был тактичным и деликатным хозяином, вкусно готовил, искренне интересовался их жизнью, школой, планами. Правда, большую душевную теплоту он, конечно, излучал в сторону кровного внука – Ильи. Часто обнимал его, трепал по волосам, затевал долгие разговоры «по-душам» о планах на будующее: суворовском, летном, карьере на гражданке или военке. Его дом был небольшим, светлым, пахнущим яблоками и старой древесиной. И впервые в жизни мальчишкам выделили отдельные комнаты. Непривычно? Еще бы. Но спустя пару дней эта непривычка сменилась тихой, смутной радостью, особенно по утрам, когда хотелось спокойно подрочить, не оглядываясь на верхний ярус, или постоять перед зеркалом, разглядывая свое обнаженное тело во весь рост без лишних глаз. Дом стоял почти у самой реки, и Нижний Новгород после серого, бетонного Хабаровска показался Тимофею ожившей картинкой из старой книги. Цветущие яблони, золотые купола церквей, белокаменный кремль, набережная, с которой открывался вид на стрелку двух великих рек. Воздух был густым, сладким и совсем не похожим на резкий хабаровский. Тимофей, за последние два года в Хабаровске не взявший в руки кисть, снова почувствовал зуд в пальцах. Они с дедушкой сходили в магазин затупились необходимым и Тимофей стал ввходить на пленэры, зарисовывая улочки, спускающиеся к Волге, и старые деревянные дома. Илья изредка составлял ему компанию, но чаще пропадал со своей нижегородской шпаной – ребятами, с которыми играл все свои детские каникулы. Теперь они были такими же пятнадцатилетними подростками, как и он. Они купались в реке, ловили раков, часами болтались на набережной, зависали в интернет-клубах за «ГТА», качали музыку на флешки, чтобы потом переписывать лучшие треки на диски и слушать дома. А по вечерам – дискотеки. Тимофей иногда ходил с ними, но редко. Ему не очень нравилось делить внимание Ильи с другими. А это было неизбежно в большой компании, особенно когда рядом появлялись другие омеги – местные, смешливые, раскованные, с которыми Илья с удовольствием знакомился и кокетничал. У Тимофея от этого подкипало, и он испытывал раздражающее, щемящее чувство, которое предпочитал не анализировать. Гораздо приятнее было проводить время на пленэрах или наедине с собой, чем нервно наблюдать за флиртом Ильи. А Илья этим летом преобразился окончательно. Он сильно вытянулся, плечи стали шире, ноги вообще стали бесконечными, настоящий Гулливер, движения его стали плавными и уверенными, как у большого хищника. На его лице пробилась мягкая растительность, которую он сбивал, постепенно провоцируя появление жесткой щетины, отчего он выглядел на все восемнадцать, если не больше. И он был… невероятно красив. Сексуальная мощь исходила от него почти осязаемыми волнами. Его волосы, выгоревшие на солнце, отливали золотом, а кожа покрылась ровным бронзовым загаром. Широкие плечи, узкие бедра, рельефный пресс, проступающий под тонкой тканью майки, и пронзительные, ярко-голубые глаза, которые смотрели на мир с вызывающей, альфийской уверенностью. Он был воплощением молодой, необузданной силы, и Тимофей ловил на себе завистливые и восхищенные взгляды омег, которые провожали Илью когда они вместе гуляли по улицам. Часто, лежа ночью в кровати, Тимофей думал именно о нем. А однажды, стоя голышом перед зеркалом на дверце шкафа, он подробно изучал свое отражение. Он был полной противоположностью Илье – хрупкий, тонкокостный, с почти эльфийской красотой. Длинные ресницы обрамляли огромные зеленые глаза, а каштановые кудри падали на высокий лоб. Его кожа была матово-бледной, как старинный фарфор, и лишь на плечах и щеках проступал легкий румянец и подсвеченные загаром веснушки, вездесущие родинки были рассыпаны по всему телу. Он вытягивал шею, старался выпрямить плечи, критически оглядывая свое изящное тело с тонкой талией и длинными ногами. Он был прекрасен, как лань, но сам видел лишь слишком тонкие запястья и отсутствие рельефных мышц. Он медленно повернулся перед зеркалом, залипая на своем отражении. Его взгляд скользнул вниз, к длинным, стройным ногам. Они казались ему слишком тонкими, почти андрогинными, но линия от бедра к колену и икрам была безупречно плавной. Он провел ладонями по бедрам, ощущая под пальцами гладкость кожи, а затем мягко, почти невесомо, перевел руки на ягодицы. Они были упругими и округлыми, контрастируя с его хрупким торсом. Он слегка сжал их, любуясь, как мышцы играют под бледной кожей, и невольно выгнул спину, выставляя попку назад, пытаясь скопировать позу с картин эпохи Возрождения, которые он видел в подаренной энциклопедии. Он экспериментировал с позами, стараясь казаться соблазнительным, хотя сам не до конца понимал, для кого. Приподняв подбородок, он приоткрыл рот, пытаясь изобразить томный, чувственный взгляд. Получалось неестественно, и он смущенно усмехался своему отражению, чувствуя себя немного глупо. Но возбуждение и любопытство были сильнее. Его руки снова скользнули вниз. Одна ладонь легла на низ живота, чуть выше лобка, а пальцы другой нерешительно раздвинули ягодицы, чтобы увидеть в зеркале то, что обычно было скрыто. Его анус был маленьким, нежным розовым бутончиком, окруженным таким же светлым, почти прозрачным пушком. На секунду его охватила стыдливая мысль: «Некрасиво. Надо бы это убрать». Но в то же время это было частью него, дикой и естественной, и это зрелище заставляло сердце биться чаще. Чуть повертелся, перевел взгляд на свой член. Маленький, ровный и красивый, он уже был слегка возбужден. Тимофей провел по нему указательным пальцем, от основания к головке, наблюдая, как тот реагирует легким подрагиванием. Потом его пальцы потянулись выше, к темным, кудряшкам на лобке. Он трогал их, разминал, задаваясь вопросом: красиво ли это? Стоит ли их брить, как делают некоторые? Затем его рука скользнула к упругому, маленькому животу, огладила тонкую талию, а потом опустилась ниже, к выступающим бедренным косточкам. Он прикрыл глаза, представив, что это рука Ильи – сильная, шершавая, загорелая, а после повел ладонью вверх по животу, груди к шее и немного обхватил ее чуть придушившая себя. Другая рука потянулась назад, к анусу, который уже влажно откликался на прикосновения. Он массировал нежную кожу, фантазируя о сексе с Ильей, о его грубой силе, о его узле, который он когда-то трогал с детским любопытством, а теперь представлял с совсем не детским волнением. Внезапно его оторвал от грез приглушенный смех и голос за дверью: «Тим, слушай, у тебя же была свободная флешка? Дай, пожалуйста, срочно нужно!» Он не успел ни отозваться, ни схватить полотенце. Дверь резко распахнулась. На пороге стояли Илья и его друг Олег. Они замерли, словно вкопанные. Олег вообще стоял с открытым ртом, глаза его были выпучены. Илья же смотрел на Тимофея, и по его лицу пробежала целая буря эмоций. Крылья носа трепетно вспыхнули, взгляд на секунду помутнел, будто он пытался сбросить с себя морок, а затем, резко двинувшись, он захлопнул дверь прямо перед носом ошеломленного Олега. Тимофей очнулся, сердце бешено колотилось где-то в горле. Он подбежал к столу, схватил флешку и, присев, протолкнул ее в щель под дверью. — Держи! – крикнул он, и голос его дрогнул. Из-за двери послышался неловкий кашель, а затем голос Ильи, неестественно спокойный: — Взял. Спасибо. Извини… Тимофей, все еще дрожа, прислонился лбом к прохладной двери. — Ничего страшного. Только… – он сглотнул комок в горле, – только не удаляй песни, что там уже есть.