Портрет несовершенства

Вернувшись в комнату, Илья не находил себе места. Несколько раз он прошелся от двери к кровати и обратно, его тело напряжено вибрировало, а в ушах стоял навязчивый, сладкий гул. Воздух, очищенный блокатором, казался ему теперь предательством, ложью. Он не мог дышать этой стерильной пустотой. Его взгляд упал на окно. Оно было распахнуто настежь, впуская прохладную ночную свежесть. Без единой секунды сомнения он подошел к нему, свесился и, оттолкнувшись, прыгнул вниз. Три с половиной метра пролетел в мгновение ока, приземлившись с глухим стуком на мягкую землю клумбы. Сердце бешено колотилось — не от страха, а от азарта, от нарушения запрета. Он прокрался вдоль стены дома, как вор. И вот — его цель. Окно комнаты Тимофея было приоткрыто. Илья замер, затаив дыхание, и усмехнулся, увидев старую деревянную лестницу, прислоненную к сараю в глубине сада. Судьба. Спустя десять минут, отряхнув руки, он уже перекидывал ногу через подоконник и бесшумно спрыгивал на пол в святая святых. И то, что он увидел, заставило его кровь остановиться, а потом хлынуть с новой, ослепляющей силой. Это было откровение, затмевающее первое увиденное порно, самый сокровенный и прекрасный спектакль, который он когда-либо наблюдал. Легкая тюлевая занавеска колыхалась от ночного ветерка, и за ее полупрозрачной дымкой, в лунном свете, лежал он. Тимофей. Его тело изгибалось на простынях в сладострастном танце. Одна его рука была запрокинута за голову, а другая, скрытая в тени между бедер, была в движении. Илья видел, как пальцы Тимофея, длинные и изящные, скользили по его внутренней поверхности бедер, ласкали, поглаживали, а потом исчезали там, в самой сокровенной глубине. Он видел, как изгибается его тонкая талия, как напрягаются мышцы на совершенно белых, почти фарфоровых ягодицах, как его анус, маленький и розовый, уже растянут и влажно блестит, жадно принимая в себя пальцы. Стоны, тихие и прерывистые, были музыкой, наполнявшей комнату. Илья, завороженный, отодвинул тюль. Он подошел к кровати, не в силах отвести взгляд. — Тим, — выдохнул он, его голос прозвучал хрипло и глухо. Тимофей медленно повернул к нему голову. Его глаза, огромные и затуманенные желанием, сияли в полумраке. Увидев Илью, он не испугался, не удивился. Он чувственно, почти животно, простонал и выгнул спину еще сильнее, подставляя свое тело, свое мучение и свое наслаждение. Он был таким нуждающимся. Таким горячим. Запах персиков и меда был здесь невыносимо густым, пьянящим. Все барьеры, все запреты рухнули в одно мгновение. Илья не мог сдержаться. Он забрался на кровать, накрывая омегу своим телом и начал целовать Тимофея. Всюду. Словно хотел запечатлеть каждый сантиметр его кожи. Он покрывал поцелуями его макушку, вбирая аромат каштановых кудрей, спускался к вискам, закрытым влажными прядями. Его губы скользили по горящим щекам, по длинным ресницам, по лепесткам ушей. Тимофей лишь постанывал, еле слышно, блаженно и растерянно. Его пальцы путались в волосах Ильи, не толкая и не притягивая, а просто поглаживая, словно проверяя, реальность это или самый прекрасный сон. Его тело плавилось под ласками, отдаваясь потоку нежности и страсти, нахлынувшей из темноты. Он целовал его шею, ключицы, задерживался на каждом из упругих, выступающих сосков, заставляя Тимофея вздрагивать и тихо стонать. Илья спускался все ниже, целуя его трепещущий живот, тонкие запястья, внутреннюю сторону бедер, где кожа была особенно нежной и горячей. Он добрался до его стройных лодыжек и, подняв ногу, коснулся губами его пяточки, чувствуя, как все тело Тимофея содрогается в немом блаженстве. Боже, какой он был сладкий. На вкус, на запах, на ощупь.