Портрет несовершенства

Илья, опьяненный близостью, скользнул вниз, уткнувшись лицом между дрожащих бедер Тимофея. Тот самый, пьянящий источник аромата был здесь, прямо перед ним. Его дырочка, вся вздрагивающая, растянутая его же пальцами, обильно сочилась прозрачной, сладковатой смазкой. Илья, не в силах сопротивляться, приник к ней губами. Сначала он просто вылизывал ее, широкими, ласкающими движениями языка, собирая влагу, ощущая вкус, который был исключительно его вкусом — сладким, с легкой, возбуждающей кислинкой. Потом начал посасывать нежный, припухший сфинктер, заставляя Тимофея выгибаться и сжимать простыни пальцами ног. Наконец, он кончиком языка, настойчиво, проник внутрь, чувствуя, как горячие, бархатистые стенки тут же сжались вокруг него. Он трахал его языком. Тимофея. Он трахал своего омегу. Попутно его руки не забывали о всем теле Тимофея. Он гладил его напряженные бедра, худенькие икры, хрупкие лодыжки, словно растворяясь в каждом шорохе кожи, в каждом вздрагивании мускулов под его пальцами. Тимофей под ним был диким вихрем ощущений. Он ерзал, его бедра непроизвольно подрагивали, пытаясь глубже прижать к себе это сладостное мучение. Дыхание его было шумным, прерывистым, переходящим в тихие, задыхающиеся стоны. Его пальцы запутались в волосах Ильи, не то пытаясь оттянуть, не то прижимая сильнее, поглаживая и теребя пряди в такт каждому движению языка. Илья, подчиняясь новому порыву, переместился выше, взяв в рот его маленький, твердый и совершенно мокрый от собственной смазки член. Он облизывал его, играл им, наслаждаясь его вкусом и реакцией Тимофея, потом перешел к его мошонке, нежно посасывая и лаская. Он с наслаждением терся лицом о его пах, впитывая запах, маркируя себя им. Затем он поднялся выше, ища точку опоры, и уткнулся лицом в его грудь. Он прильнул к ней, глубоко и жадно вдыхая запах ферромонов, смешанный с запахом пота и ю горячего тела. Он принялся сосать его соски поочередно, то нежно, то слегка покусывая, заставляя их затвердеть еще сильнее, а из груди Тимофея вырывались все более громкие, беспомощные стоны. Илья растянулся на нем всем телом, их кожа слилась воедино. Он потерся о него, чувствуя, как его собственный член, уже каменный, упирается в живот Тимофея. Тимофей застонал громче, уже почти рыдая от переполнявших его чувств. Илья, опасаясь, что дед услышит, инстинктивно прикрыл его рот своей ладонью. И почувствовал, как те горячие, опухшие губы под его рукой приоткрылись, и влажный, горячий язычок Тимофея начал лизать его ладонь, мокро и преданно, словно котенок. Этот жест покорности и доверия заставил Илью приподняться и посмотреть ему в глаза. Они были дурными, бестолковыми, полностью отрешенными от реальности, сияющими только желанием. И в этот момент в голову Ильи, как удар хлыста, вонзилась трезвая, ядовитая мысль: «На его месте сейчас мог бы оказаться любой. Олег. Дед. Он бы сейчас отдался любому. Он беззащитен». Эта мысль, как ледяной душ, заставила его умерить свой пыл. Желание никуда не ушло, оно пульсировало в нем с бешеной силой, но теперь его сдерживало нечто большее, чем запрет деда — щемящее чувство ответственности и ревностной собственности. Вместо того чтобы грубо раздвинуть его ноги и войти в него, Илья, тяжело дыша, взял руку Тимофея и приложил ее к своей промежности, под резинку трусов. — Почувствуй, что ты со мной делаешь, засранец,— прохрипел он, укладывая ладонь омеги себе на истекающий соком член. Массируя себя его рукой. А сам склонился к его губам и начал целовать. Снова и снова. Медленно, глубоко, без спешки, вкладывая в каждый поцелуй всю накопившуюся нежность, ярость, ревность и желание. Целовал Тимофея, пока у омеги не перехватило дыхание, а его собственная рука на члене Ильи не задрожала. И лишь когда Илья почувствовал, что еще секунда — и его рассудок не выдержит, он оторвался и, словно завороженный, снова начал спускаться вниз, покрывая каждый сантиметр кожи омеги новыми, жгучими поцелуями, возвращаясь туда, где все началось. *** Под утро, когда первые птицы за окном начали выводить свои серебряные трели, Илья с нечеловеческим усилием оторвался от Тимофея. Всю ночь он ласкал его — ртом, руками, вибратором, лаская его снова и снова, как неугомонного нежного зверя , в котором таилась бездонная глубина желания. Тимофей был мокрым, измученным и все еще алчущим, его тело, казалось, забыло о существовании чего-либо, кроме прикосновений Ильи. Одеваясь, Илья чувствовал на себе его взгляд. Тимофей лежал на боку, прикрытый скомканной простыней, и смотрел на него умоляюще, большими, сияющими в полумраке глазами. В них читалась мольба, обожание и щемящий страх одиночества. Отвести взгляд было равно подвигу. - Не уходи… - Я вернусь, - погладив Тимофея по лицу шепнул Илья, чувствуя как жар омеги спал, и что-то отдаленно напоминающее сознание проступило давая о себе знать. - Ночью. Дед пасет. - Дед все знает, - вымученно прошептал Тимофей, и накрыв ладонь Ильи своей и прикрыл глаза. Его дыхание постепенно сравнялось и он уснул. Илья Улыбнулся мягко высвободив ладонь и двинулся к окну, чтобы уйти тем же путем, что и пришел. Но едва он выглянул наружу, его сердце простучало отчаянную, тревожную дробь и замерло. Лестницы не было. На том самом месте, где она стояла всего несколько часов назад, лежала лишь примятая трава. Холодная волна понимания подкатила к горлу. Это могло означать только одно. Его побег был не так уж и гениален. Стиснув зубы, Илья развернулся и направился к двери. Рука сама потянулась к ручке. Он открыл ее. В полумраке коридора, он увидел сидящего на кресле деда. И он не спал. Он не читал. Он просто ждал. Его глаза, уставшие и пронзительные, были прикованы к Илье. Повисла тягучая, давящая тишина, в которой было слышно только дыхание Тимофея из комнаты. Дед не двигался, не менял позы. Он спросил ровно, без интонации, и от этой ровности по спине Ильи пробежал ледяной мурашек. — За идиота меня держишь?