Портрет несовершенства

Сознание вернулось к Илье волной тошноты и резкой боли в переносице. Он открыл глаза, и тут же зажмурился от яркого света, который кто-то направлял ему в зрачки. Воздух едко пахло нашатырным спиртом. Он лежал на чем-то жестком, а над ним суетились силуэты. Фонарик убрали, и он смог разглядеть Карена, Олега и… Зареванное, бледное лицо Тимофея. — Сделайте что-нибудь! — всхлипывал Тимофей, обращаясь к мужчине в белом халате. Врач, устало вздохнув, отодвинулся. — Что я могу сделать? Он пьяный в стельку. Проспится. Илья почувствовал, как веки снова наливаются свинцом. Он не стал спорить и просто закрыл глаза, отгораживаясь от мира. На периферии еще слышался раздраженный голос врача: — Я вам дам телефон. Позвоните взрослым, пусть забирают. Иначе в вытрезвитель. --- На следующий день, под мрачным, нависшим небом, Илья и Тимофей убирались на кладбище. Они молча, выдергивали упрямые сорняки вокруг мраморной плиты, скрипели тряпками, смывая пыль и птичий помет. На плите было выбито: «Иванов Илья Игоревич. 1960-1981». И портрет строгого молодого мужчины в военной форме в чьем гордом альфьем взгляде угадывались общие черты и с дедом Игорем и с Женей и с самим Ильей. Надпись на могильной плите гласила «Ты ушел из жизни слишком рано,  нашу боль не выразят слова.  Спи, родной, ты наша боль и рана,  память о тебе всегда жива.» Дед стоял поодаль и курил неотрывно глядя на изображение своего старшего сына, чье имя теперь носил внук. Призрачная тишина кладбища, нарушаемая лишь шелестом листьев и скрежетом тряпки о мрамор, была гуще и тягостнее любого крика. Илья с силой тер плиту, будто пытаясь стереть с нее и свои поступки, голова все еще беспощадно трещала от вчерашней потасовки, его немного поташнивало. Тимофей, бледный, с опухшими от слез глазами, безвольно дергал сорняки, плотно укладывая их в ведро, не смея поднять голову. Дед Игорь стоял, стоял. А после подошел и положив ладонь на холодный камень, как на плечо сына заговорил. Его голос был негромким, но каждое слово падало, как камень на душу. - В вашем возрасте... — голос деда внезапно надломился, и он на секунду поморщился мрачно посмотрев на внуков. Илья замер, сжимая в пальцах мокрую тряпку, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Твой папа брата хоронил. А не по дискотекам шастал. Тебя в честь Ильюхи назвал. Чтоб светлая память! Как его все любили! Уважали! Тимофей застыл, вжав голову в плечи, словно пытаясь стать меньше. Дед умолк, глотая воздух. Птица где-то прокричала, и этот звук был до боли одиноким. - И вот... Племянничек имя носящий. Сначала машину мою без спросу! Угнал! Потом пьяный! Драку в закатывает. Омег оскорбляет! Публично своего же брата, позорит, раздевает и бьет, как какого-то раба! По морде от местного быдляка получает. И потом в своей же блевоте в медпункте захлебывается! стыдоба! Тьфу! Тимофей сжался в комок. - А Витя говорит он Родину защищать будет! Он — позор для этой фамилии! Слово «позор» повисло в воздухе, смешавшись с запахом влажной земли и цветов. Илья сглотнул комок в горле. Его имя, выбитое на камне, казалось, пылало у него перед глазами. Дед закурил новую сигарету дрожащей рукой и положил ее на краешек мраморной плиты. — Для Илюхи... Любил он посмолить, — прошептал он. Тишина, которая последовала за этими словами, была оглушительной. Она давила на уши, на плечи, на совесть. Илья не мог пошевелиться. Он смотрел на тлеющую на мраморе сигарету — последнюю дань молодому парню, который был героем. А он, носящий его имя, вчера был пьяным хулиганом, унижающим того, кого поклялся защищать. Он украдкой взглянул на Тимофея. Тот сидел и смотрел в землю, словно надеясь, что она поглотит его. На его щеках блестели свежие слезы. Они оба чувствовали себя здесь лишними, грязными, недостойными стоять рядом с этой могилой, а уж тем более ухаживать за ней. — Илья, — нарушил молчание дед. — Родители говорят, ты в Суворовское не хочешь. Почему? Илья дернул плечом, избегая взгляда. — Папа не хочет. Можно же и после школы на военку поступить. Дед прищурился, его взгляд стал жестким. — Суворовка — для дисциплины нужна. А дисциплины у тебя, — он мрачно окинул взглядом раздувшееся лицо внука, — нет совсем. - Дедушка… - робко попытался вмешаться Тимофей. - Я с тобой не разговаривал, - строго буркнул дед, а затем раздраженно добавил. - С тобой Женя будет говорить. Один день альфу знает - вешается, целоваться лезет. Потом скажешь я разрешил? Тимофей потупил взгляд. —- Возвращались с «плантаций» — как они в сердцах называли бесконечные грядки — оба вымотанные до предела. Потные, мокрые, с губами, потрескавшимися от жажды, они брели к дому, мечтая только о тени и воде. Пять дней исправительных работ. Пять дней, за которые они не сказали друг другу ни слова, кроме сухих указаний: «Шланг ровнее держи!», «Ты можешь лунку поглубже сделать?». Они скинули грязную обувь у порога и, как зомби, поплелись на кухню. И вдруг оба замерли, дернувшись от неожиданности. Из котельной доносились родные, такие знакомые и так вовремя прозвучавшие голоса. — Бать, давай просто заменим все уже! На соплях он держится! — это был голос Виктора. — Да он немецкий, я тебе заменю! Вот еще! — возмущенно парировал дед. — Отец, это котел взорвется, пожар будет! У всего есть срок годности! — вступил в спор Женя. Илья и Тимофей переглянулись. Мгновение — и они сорвались с места, несясь на голоса с радостными криками. Последовали объятия, поцелуи, гул взволнованных голосов. Женя, смеясь, стянул с Ильи солнцезащитные очки. — Кто дома в очках ходит? Тебе что, солнце слепит? — И его лицо тут же исказилось ужасом, когда он увидел гигантский, пятидневный синяк, расползавшийся по переносице и скуле. Илья мрачно хмыкнул и тут же натянул очки назад, бросив взгляд, на Тимофея, который прижимался к Виктору. Женя вопросительно посмотрел на деда. Тот, сложив руки на груди, изрек с видом судьи: — Они начудили. А затем, повернувшись к Виктору, он сказал тем строгим, безапеляционным тоном, который не терпел возражений: — Пойдем поговорим. Надо. Наедине. А с тобой, - он обратился к Жене. - Следующим пойдем!